Поручик Ржевский и дамы-поэтессы - Иван Гамаюнов

Даже не поблагодарив, хозяин гостиницы поспешил вон из номера, а на пороге едва не столкнулся с носильщиками, которые пришли, чтобы вынести чемоданы к коляске, дожидавшейся на улице.

Адель Хватова робко спросила:

— А что означает игра слов в первой строке?

Пушкин смущённо кашлянул:

— Игра слов совершенно непереводимая, мадам.

— Почему непереводимая? — удивился Ржевский. — Переводимая. Но переводить… неловко.

Хватова решительно взглянула на него и на Пушкина.

— Объясните. Иначе мне не будет покоя. Только что при мне родилась поэзия, а я ничего не поняла. Поняла только, что использован приём аллитерации.

Теперь уже не понял Ржевский:

— Чего?

— Приём созвучия, — специально для поручика пояснила Хватова и снова попросила: — Господа, раскройте мне секрет. Не может быть, чтобы Гальяни обиделся только потому, что его фамилию исказили. «Кольони» явно что-то значит. Но что?

Пушкин опять смущённо кашлянул:

— Лучше вам не знать.

Хватова не унималась:

— Кольони — это ведь что-то итальянское?

Ржевский помялся:

— Как вам сказать?.. Эта вещь не только итальянская, она встречается повсеместно. В России называется «бубенцы».

— Бубенчики? — не поняла Хватова. — Но ведь это такая невинная вещь. На что же обиделся господин Гальяни?

Поручик осторожно заметил:

— Бубенцы — вещь вовсе не невинная.

— Не понимаю вас.

Пушкин всё же решился дать пояснения:

— Видите ли, мадам, в Италии слово «кольони» обозначает не только бубенцы, но и того, кто их носит — носит и звенит.

— А! — сообразила Хватова. — Значит, вы назвали господина Гальяни пустозвоном?

Поэт даже обрадовался:

— Вот-вот, мадам! Очень удачное слово. Оно всё объясняет.

На этом разговор мог бы окончиться, но Ржевский возразил:

— Не объясняет. Пустозвон способен звенеть чем угодно, а кольони звенит теми самыми бубенцами, которые… в панталонах. И к тому же кольони — личность куда более неприятная, чем пустозвон. Есть прекрасное русское слово му…

— Ржевский! — воскликнул поэт. — Ты с ума сошёл?

— Короче, мадам, — закончил поручик, — вот это прекрасное русское слово, которое я вам сказать не могу, было бы точным переводом слова «кольони». А если вас кто-то станет уверять, что кольони — это фат или плут, вы не верьте. Кольони — это му…

— Ржевский! — снова воскликнул Пушкин.

— Всё-всё. Молчу. — Поручик прикрыл рот ладонью. — Но ведь я же прав!

— Прав. — Поэт кивнул.

* * *

Наконец все вышли на улицу, где коляска с чемоданами на запятках ждала своего главного пассажира.

Пока Никита бегал сдавать ключи от номера, Пушкин прощался с провожающими: обнялся с Ржевским и в порыве галантности поцеловал руку Адели Хватовой.

Когда коляска тронулась, дама ещё долго смотрела ей вслед, а поручик смотрел на даму, терзаемый смутными сомнениями. Ржевскому вдруг показалось, что не всякая поклонница станет вести себя так смело, как Хватова. К её стремлению оказаться ближе к кумиру как будто примешивалось другое чувство.

«Нет, она просто поклонница», — подумал поручик, а вслух произнёс:

— Мадам, давайте я вас до дома подвезу. Зачем вам на извозчика тратиться?

Хватова не стала возражать и через четверть часа уже сидела рядом с Ржевским в его коляске, но мыслями унеслась куда-то далеко, словно всё ещё провожала экипаж Пушкина.

— Мадам, — обратился к ней поручик, чтобы вернуть с небес на землю, — вы бы это…

— Что? — откликнулась дама.

— Вы бы помирились с Подвываловой, — продолжал Ржевский.

— Зачем?

— Понимаю, что вы — не мастерица плести интриги, — сказал поручик. — Но вы бы выведали аккуратно, зачем Подвываловой листы со стихами. Что она задумала? Мне бы не мешало знать.

— Хорошо, разузнаю, — рассеянно ответила Адель Хватова.

Пока Ржевский говорил с ней, коляска тронулась и (согласно тайному распоряжению, которое поручик дал Ваньке) ехала так медленно, как только возможно.

Некоторая часть пути минула в молчании, а затем Хватова призналась:

— Не ожидала, что вы знаете итальянский язык, Александр…

— Можно просто Александр.

— И всё же напомните своё отчество.

— Аполлонович.

— Не ожидала, Александр Аполлонович, что вы знаете итальянский язык.

— А я не весь итальянский знаю, — признался поручик. — Приличных слов знаю только два: панталоны и макароны. А остальные все неприличные.

Вряд ли следовало надеяться, что дама спросит, откуда эти знания, так что Ржевский просто продолжал:

— Вы думаете, я эти слова за границей выучил? Нет. Я в Италии никогда не был. Зато был в итальянской опере. Меня туда Пушкин водил, когда я навещал его в Одессе.

Хватова при упоминании поэта сразу оживилась.

— А когда это было?

— Несколько лет назад. Я тогда в отставку вышел, не по своей воле. Скажу прямо: меня в отставку выперли. А Мариупольский гусарский полк, из которого меня выперли, квартировал довольно близко к Одессе. Вот тогда я и поехал Пушкина повидать. Он был очень рад.

Дама решила признаться:

— Всё-таки удивительно, что вы с ним дружите. Пушкин — образованный, культурный человек, а вы…

— У нас с ним много общих увлечений.

— Что же это за увлечения?

— Женщины, вино, карты, женщины опять же… Ах да! Про женщин я уже говорил. А ещё мы оба трубку покурить любим.

— И всё? — Хватова хмыкнула.

— Вы полагаете, этого мало? — Поручик нарочито приосанился. — Когда я к Пушкину в Одессу приехал, нам этого было достаточно. Как начали отмечать встречу, так не заметили, как неделя пролетела.

Хватова недоверчиво повела бровью:

— В самом деле?

— А вы мне не верите? — Ржевский насупился. — После всего, что было, вы мне не верите?

Дама потупилась:

— Вы правы. Простите. У меня больше нет причин вам не верить.

Поручик чуть задумался:

— Но то, что Пушкин — культурный человек, это вы верно подметили. Ведь на вторую неделю он мне говорит: «Как-то у нас всё банально: бордель, ресторан, цыганский табор, снова бордель, снова ресторан… Так все деньги псу под хвост уйдут, а кроме утренней мигрени вспомнить будет нечего. Пойдём, что ли, в оперу». Ну мы и пошли. А там итальянская труппа. И примадонна так хорошо пела!

Хватова улыбнулась.

— Значит, вы всё-таки цените высокое искусство.

— Конечно, — ответил Ржевский. — Эта примадонна мне