Поручик Ржевский и дамы-поэтессы - Иван Гамаюнов

Вчера были посажённый отец и посажённая мать, то есть генерал Ветвисторогов и госпожа Рыкова, а сегодня ожидались две Тасенькины тётушки — то ли двоюродные, то ли троюродные. Родня того сорта, которую видишь лишь изредка, раз в несколько лет.

Возвращаться в гостиницу не имело смысла, поэтому поручик велел Ваньке ехать сразу к Мещерским. «На полчаса раньше явлюсь — зато не опоздаю», — думал Ржевский, однако ошибся. Тётушки приехали раньше него, успев расположиться на диванах в углу обеденного зала вместе с Тасенькой, её матушкой и бабушкой.

На фоне этого многочисленного собрания поручик выглядел опоздавшим, так что княгиня Мещерская опять попеняла:

— Наконец-то! А мы вас уже ждём. Князь Иван Сергеевич всё никак из кабинета не выйдет. Хоть вы развлеките дам.

— К вашим услугам, — ответил Ржевский и даже сделал шаг к диванам, но княгиня вдруг произнесла с английским акцентом что-то вроде «доктура-с».

— Зачем доктора? — встревожился поручик. — Вам плохо?

Тасенькина матушка устало вздохнула:

— Я не просила доктора.

— Вы сказали «доктура-с».

— Я сказала «ток ту ас». По-английски это значит «побеседуйте с нами».

«Обострение англомании», — подумал Ржевский, но на докторе решил не настаивать, а развлекать дам, как просили.

Тётушки, сидящие на диване в центре, между матушкой и бабушкой Тасеньки, обе выглядели лет на сорок. Одна гостья была маленькая и сухонькая, а другая — большая и прямо-таки необъятная, причём грудь у этой дамы оказалась даже пышнее, чем у генеральши Ветвистороговой.

— Екатерина Павловна Пышкина, — указав на большую даму, проговорила княгиня Мещерская.

Ржевский поклонился, но не успел выпрямиться, как Екатерина Павловна встала и прижала поручика к себе, утопив его голову в своей груди — мягкой, как пуховая подушка.

— Мальчик мой, — почти заплакала большая дама, — дай я тебя обниму! Как же я рада, что у тебя с Тасенькой всё сладилось! — Не отпуская поручика, она крепко, даже страстно, поцеловала его в макушку, и только тогда княгиня Мещерская поняла, в чём дело:

— Это не жених. Это шафер жениха. А жених ещё не приехал.

— Шафер? — Екатерина Павловна разомкнула объятия, но к тому времени наградила Ржевского ещё одним страстным поцелуем — в лоб. Она стала вся пунцовая от смущения. — Ой, простите. Ошиблась.

Ржевский поспешил её успокоить:

— Мадам, я уверен, что мужчины благодарны вам всякий раз, когда вы так ошибаетесь.

В отличие от большой дамы, у которой, судя по всему, было большое сердце, маленькая и сухонькая дама оказалась суха в проявлениях чувств.

— Екатерина Петровна Мышкина, — указав на неё, проговорила княгиня Мещерская, а названная дама не спешила ни плакать, ни обниматься, ни целоваться. Лишь кивнула, не вставая с дивана.

На этом церемония знакомства завершилась, Ржевский присел в ближайшее кресло и начал светскую беседу. Дамы, судя по выражению лиц, были довольны тем, как поручик их занимал, хотя сам он уже через минуту не смог бы вспомнить, о чём шла речь. Перед глазами стояла пышная грудь Екатерины Павловны. На эту грудь хотелось положить голову, получить ещё пару крепких поцелуев, и именно об этом поручик думал, когда его тронула за плечо Тасенька.

Ржевский обнаружил, что замечтался и что светский разговор успел сам собой закончиться. Княгиня Мещерская показывала гостьям длинный список на несколько листов — перечень приданого. Тасенькина бабушка тоже участвовала в обсуждении списка, тыкая в листы пальцем, а Тасенька воспользовалась случаем и поманила поручика прочь, к окну.

— Ну как? — шёпотом спросила она, оказавшись вместе с Ржевским достаточно далеко от остального общества.

— Что «как»? — не понял поручик.

— С русской литературой всё обстоит благополучно? — так же шёпотом произнесла Тасенька, останавливаясь у окна и глядя во двор.

— А почему вы у меня спрашиваете? — не понял Ржевский. — Об этом журнальные критики лучше знают. А я-то при чём?

Тасенька рассердилась и почти перешла с шёпота на обычный тон:

— Александр Аполлонович, я вас про Пушкина спрашиваю. Вы обещали рассказать, чем кончилось вчерашнее дело.

— А! — наконец сообразил Ржевский.

— И? — Тасенька снова заговорила тихо. — Всё ли благополучно с русской литературой?

— Увы, не благополучно, — ответил поручик.

— Что? — заволновалась Тасенька. — Её по-прежнему надо спасать?

— Да. — Ржевский вздохнул.

— Но ведь мы сделали всё для её спасения.

Поручик снова вздохнул.

— А в итоге она только глубже в ж… — Неприличное слово всё-таки не было произнесено. — То есть в жуткой бездне.

— Как же так? — собеседница снова заволновалась. — Я могу чем-то помочь?

Ржевский помолчал мгновение и вдруг спросил:

— Вы стихи пишете? — Ему сейчас пришла мысль, что Тасенька могла бы записаться в клуб поэтесс. Понаблюдала бы там за всеми и (чем чёрт ни шутит!) заметила бы что-нибудь важное.

Однако эти планы разрушило одно слово:

— Нет.

— Не пишете? — Поручик даже удивился: — Жаль. Вы же такая умница, столько всего знаете, на нескольких языках говорите, а стихов не пишете. Как же так?

Тасенька развела руками.

— Александр Аполлонович, я совсем-совсем не пишу стихов.

— Значит, придётся мне, — заключил поручик.

— Сочинять стихи?

— Да. И не только это.

Теперь Ржевский уверился, что два часа назад, объявив Пушкину свой план, был абсолютно прав — в спасении друга придётся полагаться только на свои силы. А в первую очередь — на свою мужскую силу и обаяние.

Но также оказалось, что придётся вспомнить и свои давние поэтические опыты, дабы проникнуть в клуб поэтесс, а там развернуться по полной, ухаживая за Рыковой. И за Подвываловой, если придётся.

Тасенька меж тем жаждала разъяснений:

— А почему вы заговорили о сочинении стихов?

Поручик, не нарушая игру, в которой под словами «русская литература» подразумевался Пушкин, начал объяснять:

— Видите ли, Таисия Ивановна, я уверен, что русскую литературу спасёт… госпожа Рыкова.

Тасенька очень удивилась:

— Что? Александр Аполлонович, ведь вам я могу признаться? — Она зашептала едва слышно: — Мне ужасно не нравятся стихи госпожи Рыковой. И я не одинока в своём мнении. Многие считают, что у Анны Львовны нет вкуса. Такая поэтесса русскую литературу не спасёт.

— Она не стихами должна спасать, — возразил Ржевский.

— А чем?

— Своим авторитетом.

Тасенька задумалась:

— Как это?

— Оказалось, что известная вам Хватова,