Поручик Ржевский и дамы-поэтессы - Иван Гамаюнов

— Зачем так убиваться, Александр Сергеич? Может, ещё найдутся.

Пушкин, услышав звук открывающейся двери, медленно поднял взгляд.

— Что случилось? — спросил Ржевский.

— Я погиб, — ответил поэт, продолжая держаться за голову.

— А отчего погиб-то?

— Они пропали.

— Кто «они»? — не понял поручик.

— Не кто, а что, — пояснил Пушкин, уронив руки на колени. — Черновики.

— Что за черновики?

— Записи, изобличающие меня в том, что я бунтарь.

— Что ты бунтарь — это и так все знают, — заметил Ржевский, подойдя поближе.

— Нет, ты не понимаешь, — в отчаянии произнёс Пушкин, вскочил с кресла и начал перерывать бумаги, валявшиеся на откидной столешнице секретера. — Ну почему пропали именно эти три листка⁈ Почему именно они⁈ Боже!

— А что было на этих листках? — продолжал выяснять Ржевский.

— Послание в Сибирь, — сказал поэт.

— В Сибирь? У тебя там есть знакомые?

— Да, и много.

— Когда же ты успел завести столько знакомств? — всё ещё не понимал поручик. — Ты ведь в Сибири не бывал.

— Зато я вращался в кругу бунтарей, которые в декабре прошлого года вышли на Сенатскую площадь, — с грустной улыбкой ответил Пушкин. — Теперь бунтари сосланы в Сибирь, а у меня в Сибири появилось много знакомых.

— Вот оно что.

— И я, дурак, решил отправить им послание.

— Но что в нём сказано?

— Там сказано: «Во глубине сибирских руд храните гордое терпенье», — процитировал поэт и добавил: — Я сам на себя беду накликал.

— Почему же? — спросил Ржевский.

— Я в том послании назвал себя свободным. Вот и сглазил. — Пушкин снова принялся цитировать: — Там было: «В ваши каторжные норы доходит мой свободный глас». Свободный… Ха! Если это послание окажется не в тех руках, тогда моя свобода, и так уже ограниченная, обратится в ничто.

— Тебя опять принудят безвыездно жить в деревне? — уточнил поручик.

— В Сибири я буду жить! — воскликнул Пушкин. — На рудниках! Но вряд ли проживу долго.

Ржевский не поверил:

— Да брось! Сколько, говоришь, было листков? Три? И на этих трёх листках ты умудрился накропать столько, что довольно для каторги?

— Представь себе!

Представить было трудно. Ржевский почесал в затылке:

— Погоди. А как же появилось это послание? Ты же сам рассказывал, что обещал государю не сочинять ничего против правительства.

— Да, обещал, — нехотя отозвался поэт.

— А теперь рассказываешь, что всё-таки сочинял.

— А помнишь, что я тебе говорил о музах? — спросил Пушкин. — Это своевольные создания. Я не могу предугадать, куда они меня повлекут. И не могу противиться. — Он бросил перебирать листки, валявшиеся на секретере, и опять плюхнулся в кресло: — Нет, это не музы, а коварные сирены. Они завлекли меня на гибель!

— Погоди-погоди, — перебил Ржевский. — Твои черновики с посланием кто-то украл? Или они просто потерялись?

— Не знаю! — крикнул Пушкин и снова схватился за голову. — Ещё два часа назад, когда я ушёл в ресторан обедать, они лежали здесь, на секретере. А когда я вернулся после нашей с тобой встречи, их уже не было.

— И ты обыскал всю комнату?

— Всю! Сам видишь. Я надеялся, что эти листы унесло сквозняком куда-нибудь или я сам сунул куда-то по рассеянности. Но нет. Их нет нигде!

Слуга Пушкина — пожилой Никита — подал голос:

— Батюшка Александр Сергеич, да не убивайся ты так! Под секретером-то мы ещё не искали.

Никита кинулся к секретеру и, несмотря на почтенный возраст, ловко бухнулся на колени, а затем и вовсе распластался на ковре, чтобы шарить рукой в тёмной щели под мебелью.

Пушкин и Ржевский целую минуту напряжённо следили за действиями слуги, а тот вдруг просветлел лицом, как если бы что-то нашёл.

— Ну? — не выдержал поэт.

Никита вытащил из-под секретера листок, а Пушкин торопливо схватил находку, но сразу отбросил и чуть не плюнул с досады:

— Это счёт одного из прошлых постояльцев.

— Больше ничего там нету, — виновато произнёс Никита, вставая с ковра, и развёл руками. — Ты уж прости, батюшка Александр Сергеич.

Пушкин молча вскочил с кресла и одним резким движением отодвинул секретер от стены. Ведь бумаги могли оказаться не под секретером, а за ним.

— Ничего кроме пыли, — подытожил поэт и обречённо вздохнул. — Значит, эти три злосчастных листка украдены. Они не могли просто исчезнуть. Но кто их украл? И зачем? Неужели у меня в Твери есть враги? Что же делать?

— В полицию обратиться, — предложил Ржевский.

Пушкин посмотрел на него в ужасе.

— Нет! Полиция не должна знать. Ведь в этих черновиках бунтарские идеи. И написано всё моей рукой. Это равносильно приговору. Что же делать?

— Ну, если в полицию нельзя, тогда я знаю, кто нам поможет, — уверенно произнёс Ржевский. — Собирайся. Едем.

— В табор? — спросил Пушкин и задумчиво добавил: — Можно и туда. Пускай цыганка карты раскинет. Авось подскажет, где искать рукопись. Или нагадает мне дальнюю дорогу… в Сибирь.

— Нет, — возразил поручик. — Нам не в таборе надо помощь искать.

* * *

Через четверть часа коляска, в которой сидел Ржевский вместе с Пушкиным, подкатила к крыльцу особняка, выкрашенного полинялой голубой краской. Гипсовые гиганты справа и слева от дверей всё так же пристально разглядывали посетителей и будто спрашивали: «Кто это явился?»

Ржевский первым выбрался из коляски, взбежал по ступеням и позвонил в дверной колокольчик. Пушкин встал рядом.

Всю дорогу поэт молчал — даже не спросил, куда лежит путь. Да и теперь, стоя на крыльце, не спрашивал, кому принадлежит жилище. Вместо этого нёс околесицу.

— Знаешь, — сказал он Ржевскому, — человек перед лицом опасности порой обретает необычайную остроту восприятия. В такие минуты он может постичь все тайны мира или даже увидеть будущее. Я сейчас ощущаю в себе нечто подобное.

— Что? — оживился поручик. — Ты знаешь, где искать рукопись?

— Нет, — ответил Пушкин. — Но вот смотрю на этот мрачный дом, и мне кажется, что здесь должна жить старая графиня.

— Ошибаешься. Здесь живут князь и княгиня Мещерские.

— А должна бы жить графиня, — задумчиво повторил Пушкин.

Дверь открылась, швейцар