Поручик Ржевский и дамы-поэтессы - Иван Гамаюнов

Глава вторая,

в которой выясняется, что русская литература подверглась страшной опасности

Воспеть ноябрь так, как это сделал Пушкин, у Ржевского, конечно, не получилось бы. И всё же поручик, сидя в коляске, которая бодро катила по улицам Твери, мыслил поэтическими образами. Ему казалось, что здания, стоя по разные стороны улицы, призывно смотрят друг на друга. Деревья казались до неприличия голыми. Колесо телеги, проехавшей мимо, скрипело так, будто повизгивало от страсти. «Тьфу ты! Опять мерещится всякое», — подумал поручик.

Наконец коляска подкатила к кованым воротам большого особняка, выкрашенного полинявшей голубой краской. Тасенькины родители наняли этот дом на нынешний осенне-зимний сезон. Обычно они проводили холодные месяцы в Москве или Петербурге, но раз уж было решено, что свадьба Тасеньки должна состояться именно в Твери, пришлось обосноваться здесь.

На крыльце, закутанный в осенний плащ, стоял Тасенькин жених — Петя Бобрич — и как раз готовился позвонить в дверной колокольчик.

— Подождите меня, Пётр Алексеевич! — крикнул Ржевский, на ходу выскакивая из коляски. — Вместе пойдём.

Петя прикусил нижнюю губу, отчего фамильное сходство Бобричей с бобрами стало особенно заметным.

— Где же вы были, Александр Аполлонович? Вам бы надо явиться раньше меня, а не позже.

Ржевский задумался:

— Вам, в самом деле, интересно, где я был? Могу рассказать, но на это уйдёт четыре минуты.

— Четыре минуты! — в ужасе воскликнул Петя Бобрич. — Мы и так на две минуты опаздываем.

— Тогда нечего спрашивать, где я был, — поручик пожал плечами и вслед за Петей поднялся по широким ступеням.

Гипсовые гиганты, прилепившиеся к стене справа и слева от двери, как всегда, смотрели пристально. Они лишь делали вид, что поддерживают балкон над парадными дверями, а на самом деле, склонив головы, разглядывали каждого посетителя и будто спрашивали: «Ну что? Опаздываете?»

Петя позвонил в дверной колокольчик.

— Вы всё шутите, Александр Аполлонович, а между тем вам известно, что хозяйка этого дома ценит пунктуальность.

— Знаю, знаю, — отмахнулся Ржевский. — Тут строго, как в казарме.

Хозяйкой дома была княгиня София Сергеевна Мещерская — Тасенькина матушка. Княгиня отличалась высоким, почти гвардейским, ростом и всегда носила белый чепец, будто это униформа, которую нельзя менять. В быту София Сергеевна придерживалась строгой дисциплины, а в разговоре, даже светском, всегда рубила с плеча.

Эта привычка рубить словом вызывала в окружающих ужас и восторг — Софию Сергеевну боялись и любили. Боялись те, кто становился предметом её резких суждений, а любили те, кто предметом таких суждений пока не стал.

Лишь об англичанах и всём, что касалось Англии, княгиня София Сергеевна говорила тепло и без колкостей. За это её называли «англоманка». Правда, Ржевский, впервые услышав это слово на обеде у Мещерских, поначалу ничего не понял.

— Мама у меня англоманка, — сказала Тасенька, рассказывая Пете и Ржевскому о своих родителях.

— Англоманка? — встревожился поручик. — Это вроде лихоманки? Болезнь серьёзная?

— Болезнь? — удивилась Тасенька. — Нет, вы не так поняли.

— Значит, вы не больны?

— Я? — снова удивилась Тасенька.

— Но вы сказали: «Мама, у меня англоманка».

— Я сказала, что у меня мама англоманка.

— Значит, болеет ваша матушка? — сочувственно спросил Ржевский.

Тасенька помотала головой.

— Нет. Если я говорю, что матушка — англоманка, это значит, что она без ума от английской культуры и традиций.

— Без ума?

— В хорошем смысле, — терпеливо пояснила Тасенька. — Англомания — здоровое увлечение, оно не опасно. Если, конечно, знать меру. И почти не заразно.

— Почти? — снова встревожился Ржевский.

По счастью, княгиня София Сергеевна, присутствовавшая за столом, не обиделась, а лишь рассмеялась английским смехом:

— Хо-хо-хо! Болезнь! Надо же!

Князь Иван Сергеевич Мещерский, Тасенькин отец, тоже был по-своему без ума. Без ума от швейцарских сыров. Даже голова князя напоминала головку сыра на белой салфетке — круглое лицо бледно-жёлтого цвета, которое опиралось щеками на белый воротничок.

Иван Сергеевич в своём безумстве зашёл так далеко, что устроил в родовом имении сырный завод, выписал из заграницы швейцарца-сыровара и швейцарских бурёнок. А когда у Мещерских бывали гости, князь старался накормить всех сырами до отвала и светские разговоры вёл только о сырах.

— Вы уже пробовали наш сыр? — спрашивал он нового знакомого. — Вы положили себе мало сыра! — замечал князь гостю во время застолья. — Возьмите с собой в дорогу кусочек, — предлагал Иван Сергеевич при прощании.

Даже Ржевскому, который жил всего в нескольких минутах езды от дома Мещерских, князь однажды пытался дать в дорогу кусок сыра, но княгиня София Сергеевна спасла поручика, а затем, верная привычке рубить словом, пожаловалась на мужа:

— Двенадцать лет назад увлёкся сыроварением, и с тех пор я будто вдова. Ничем не занимается кроме сыра. Двенадцать лет назад я всё-таки успела забеременеть Марией, нашей младшей дочерью. В положенный срок она родилась, но с тех пор у нас с мужем больше не было детей. Думаете, это совпадение? Нет, это не совпадение, это сыроварение. — Княгиня пристально посмотрела на поручика: — А вы говорите «англомания»! Сыроварение, как оказалось, куда опаснее для семейной жизни.

С того времени, как Ржевский познакомился с Тасенькиными родителями, прошло чуть менее трёх недель. И вот поручик снова явился к Мещерским, сопровождая Тасенькиного жениха на очередной обед.

На то, чтобы отдать швейцару лишние предметы гардероба и подняться по широкой парадной лестнице, ушло три минуты, поэтому Ржевский и Петя в итоге опоздали на пять минут. Когда оба вошли в залу, остальные собравшиеся уже готовились сесть за большой овальный стол, блиставший фарфором и хрустальной посудой, в которой отражались огоньки многочисленных свечей. В ноябре даже днём в комнатах было сумрачно.

Как и следовало ожидать, хозяйка дома строго кашлянула, а затем отчеканила на английском что-то вроде «джентльмен юлит», но поручик уже знал, что это значит «господа, вы опоздали».

— Ю а лейт, — уже более членораздельно повторила княгиня Мещерская.

— Да, юлим немножко, — согласился Ржевский. — Мы уж это… мусори… то есть сори… то есть сожалеем.

Петя грустно вздохнул, однако сразу повеселел, когда Тасенька ободряюще ему улыбнулась.

Меж тем Тасенькина бабушка — старушка Белобровкина, без которой не обходилось ни одно предсвадебное мероприятие — подала голос:

— Помню, когда я молода была, за мной сам Казанова ухаживал. И вот однажды условились мы