Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма

в оппозиционном, а даже в критическом или просто независимом ключе. Примером может служить Алехандро Рохас-Маркос, который, уйдя в отставку с поста советника из муниципального совета Севильи, в конце концов убедился в неспособности франкистской системы к эволюции в аспекте открытости.

Тем не менее среди сотни с лишним семейных прокурадоров, занявших места в кортесах, нашлись, по выражению Мануэля Васкеса Монтальбана, «интеллигентные франкисты, способные на дистанцию и несогласие». Многие из них воспринимали «разумный регионализм» как возможную стратегию личной адаптации к возможному изменению политического расклада после смерти Франко. Таким образом, территориальная тематика превратилась в один из ключевых элементов так называемых кочующих кортесов, серии неофициальных встреч, на которых прокурадоры с такими взглядами пытались согласовать свои позиции по чувствительным вопросам для центрального правительства, от использования региональных языков до поправок в регламент кортесов. Во главе с каталонским промышленником Эдуардо Таррагоной среди участников были, помимо упомянутого Жозе Марии Сальдивара, фигуры, впоследствии сыгравшие значимую роль в своих регионах, – Антонио Росон (Луго), Хуан Марреро (Лас-Пальмас), Антонио Куэльяр (Бадахос), Хесус Эсперабе де Артеага (Саламанка) и Серафин Бесерра (Сеута). Именно накануне встречи, которая должна была состояться в последнем из упомянутых городов – тогда еще рассматривавшемся как «территория суверенитета» и особенно чувствительном к вопросам территориальной организации, – Министерство внутренних дел приказало приостановить проведение этих собраний. Более того, запрет был введен через военного коменданта, что наглядно демонстрирует: спустя тридцать лет после начала диктатуры режим все еще предпочитал реагировать на дискомфортные темы армейским подавлением. Два месяца спустя, в ноябре 1968 года, Постоянная комиссия кортесов просто одобрила этот шаг, формально утвердив запрет на проведение любых ассамблей прокурадоров вне официальных заседаний[989].

Проблема взаимосвязи страны и ее регионов тем не менее вернулась всерьез и надолго. В этом контексте особенно примечателен тот факт, что значительная часть «кочующих» прокурадоров происходила из Страны Басков: Мануэль Аранеги и Альфонсо Абелья (Алава), Мартин Фернандес Палачиос и Хосе Луис Фернандес Кантос (Бискайя), Антонио Арруэ и Мануэль Эскудеро (Гипускоа), и из Наварры: Хосе Анхель Субиаур и Аусилио Гоньи. Все они выступали за некую форму децентрализации, основанную на форальной системе[990]. Годы, предшествовавшие выборам, как раз и стали временем наибольшего подъема участия в актах на горе Монтехурра, которые пережили своеобразное возрождение после того, как в мае 1957 года Карлос Уго Бурбон-Пармский появился на вершине в качестве представителя своего отца, Хавьера де Бурбона-Пармы. Таким образом, не отказываясь от своей роли в гражданской войне, новое поколение карлистов требовало доктринального обновления и, к недоумению ветеранов-традиционалистов, склонялось к принятию постулатов послесоборной Церкви и модели традиционной монархии договорного характера, предусматривающей широкую автономию для муниципалитетов и регионов. Об этом прямо заявил сам Аусилио Гоньи в своей речи на площади Лос-Фуэрос в Эстелье в мае 1968 года. Правительство изъяло газеты El Pensamiento Navarro и Diario de Navarra, в которых эта речь была напечатана[991].

Независимо от степени искренности такого поворота в риторике и его актуальности перед лицом притязаний семьи Бурбон-Парма на участие в вопросе преемственности, усилия нового карлизма были направлены на сдерживание нарастающего недовольства режимом 18 июля – уровень явки на выборах в Бискайе и Гипускоа оказался самым низким в стране, едва достигая 40 %. Но прежде всего было необходимо остановить растущую популярность возрождающегося баскского национализма. Именно летом 1968 года ЭТА (ETA) перешла черту невозврата, совершив свое первое запланированное убийство. Жертвой стал начальник Службы политико-социальной безопасности (BPS) Сан-Себастьяна и известный палач Мелитон Мансанас. Неслучайно на склонах холмов, окружающих монастырь Ираче в Монтехурре, можно было видеть транспаранты с надписями: «Сепаратизм – законное дитя централизма» и «Против ЭТА – фуэрос, а не сила». Тем не менее, как и следовало ожидать, Франко никогда не рассматривал возможность какой-либо децентрализации регионалистского характера даже на административном уровне и тем более не рассматривал кандидатуру семьи Бурбон-Парма, которая в том же декабре была целиком выслана из Испании[992]. Не стало неожиданностью и то, что уже в переходный период и в первые годы демократии видные фигуры того самого форального регионализма, такие как Хосе Мария Аррисабалага Аркоча, руководитель Ассоциации традиционалистской молодежи, Виктор Легорбуру Ибаррече, мэр Гальдакано, и Хуан Мария де Аралусе Вильяр, председатель Депутатской комиссии Гипускоа, стали одними из главных целей террористической организации ЭТА.

«Злополучный Собор»

На вершине другого не менее символичного холма, Серро-де-лос-Анхелес, в мае следующего года состоялась одна из последних больших церемоний национал-католицизма. Как мы уже упоминали ранее, именно в месте, считавшемся географическим центром Пиренейского полуострова, король Альфонсо XIII в 1919 году торжественно открыл памятник Святому Сердцу Иисуса, которому официально была посвящена Испания. Это событие стало демонстрацией союза трона и алтаря на контрасте с тенденцией к отделению Церкви от государства, уже заметной в ряде европейских стран. И именно там летом 1936 года группа революционных ополченцев из Мадрида расстреляла статую Христа и взорвала скульптурный ансамбль, что стало актом воинствующего антиклерикализма. Изображения руин облетели весь мир и нанесли серьезный ущерб репутации республиканской стороны.

Место, таким образом, было идеальным для того, чтобы Франко устроил демонстрацию силы, объединившую два его любимых инструмента легитимации. С одной стороны, это позволяло ему выступить как пожизненному регенту королевства и гаранту исторической преемственности государства. С другой – давало очередной повод напомнить о «красном терроре» и о гражданской войне как «освободительном крестовом походе». После начала реконструкции памятника в 1939 году, церемонии покаяния в 1944-м и торжественного завершения восстановительных работ в 1965-м Франко теперь, с большой помпой и в окружении всех возможных официальных лиц, вновь посвящал Испанию Святому Сердцу – через пятьдесят лет после того, как это сделал последний монарх[993].

Однако «Испания, народ твоего наследия и твоих избранников», о которой шла речь в «Молитве главы государства», теперь была скорее выражением образа желания, чем отражением реальности. Страна стремительно переставала быть католической, погружаясь в то, что социолог Альфонсо Перес-Аготе назвал «второй волной секуляризации», развивающейся по мере опустошения внутренних сельских районов, в которых социальная и семейная жизнь еще в значительной степени вращалась вокруг религии[994]. Церковь оказалась лишена своих традиционных источников кадров, и в контексте улучшения экономических перспектив она фиксировала драматичное сокращение числа священнических рукоположений и монашеских постригов, особенно в женских орденах. Но больше всего секуляризация ощущалась в упадке повседневной религиозной практики в повседневной жизни крупных и средних городов, ставших новым домом для почти пяти миллионов человек, которые покинули свои родные провинции к 1975 году. Таким образом, города с населением свыше 10 000 человек объединяли уже около 60 % населения страны. Вдобавок к этому и в соответствии с профилем миграции именно среди молодежи в целом, и особенно среди женщин, наблюдался самый высокий уровень отказа от посещения мессы по воскресеньям, как показывали опросы Института общественного мнения (IOP)