Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма

(раздел X), которое Совет мог подавать в защиту как Основных законов, так и «Принципов Движения», провозглашенных в преамбуле LOE «постоянным ориентиром и неизменным основанием всякой законодательной и правительственной деятельности». Однако это полномочие было полностью сведено на нет, поскольку окончательное решение по любому такому иску принимал Совет Королевства, и оно подлежало ратификации со стороны главы государства. Таким образом, в решающий момент Национальный совет не смог воспрепятствовать принятию Закона о политической реформе 1977 года.

Кортесы, в свою очередь, также подверглись масштабным изменениям. Их состав был расширен до 565 прокурадоров, среди которых впервые должны были появиться «два представителя от семьи каждой провинции, избираемые теми, кто включен в избирательный список глав домохозяйств, и замужними женщинами»[957]. Эта уступка народному участию имела, по сути, исключительно символический характер, хотя режим стремился представить ее как квинтэссенцию демократического соответствия при верности национальной традиции. В этом смысле акцент на семье нес очевидную пропагандистскую ценность: он сочетал идеологические программные основы партии, ту самую триаду «семья, муниципалитет и профсоюз», с укорененным представлением о том, что как индивидуальное, так и национальное процветание зиждется на многодетных семьях. Это отражало новую социологическую реальность страны: при средней рождаемости троих детей на супружескую пару Испания делила с Грецией и Португалией первую строчку по показателю рождаемости в Европе. Неудивительно, что кампания Министерства информации и туризма, призванная подготовить население к предстоящему референдуму, началась с плаката, созданного рекламщиком Альфонсо де Сунсунеги, на котором изображены трое детей «от двух до семи лет, собирающие пазл, на котором можно разглядеть слова „мир“ и „голосуй“», под девизом «Они голосовать не могут, а ты – да»[958].

Указанный референдум был назначен на 14 декабря 1966 года. В который раз парадоксальным образом, но при этом полностью в духе всей истории франкистских кортесов – а также их будущего исчезновения – они отпраздновали собственную реформу, теоретически направленную на открытость, избегая каких бы то ни было дебатов и единогласно утвердив Органический закон государства (LOE). Международный контекст, несомненно, в тот момент благоприятствовал плебисцитарным процедурам, вновь вошедшим в моду с приходом Пятой республики во Франции, а вскоре подхваченным еще одной диктатурой – военные, пришедшие к власти в Греции в 1967 году, годом позже провели свою собственную пародию на референдум.

Главным отличием от плебисцита 1947 года стала медиасреда. Дело не в том, что режим отказался от своих старых средств: радио и плакаты по-прежнему активно использовались как инструменты официальной пропаганды, но тон новой кампании задал именно телеканал TVE, сделавший призывы к голосованию «за» буквально вездесущими. Франко, которому только что исполнилось семьдесят четыре года – тогдашняя средняя продолжительность жизни в Испании составляла семьдесят один – и чьи советники начинали культивировать образ добродушного и почтенного старичка, столь близкий массовому воспитанию, лично обратился к нации в финальном телеобращении. Отложив в сторону военный мундир и офицерскую риторику, каудильо ломал четвертую стену, напрямую апеллируя к различным поколениям телезрителей в следующих выражениях:

«Вы все меня знаете: старшее поколение – со времен Африки […] зрелые люди – когда в разгар бедствий Второй республики вы возложили на меня надежду […] участники крестового похода […] ради победы над коммунизмом […] те, кто страдал под господством красных […] и вы, что жили в несравненно мирное время последние двадцать семь лет… Я бы предпочел наслаждаться жизнью, как все испанцы, но служение Родине заняло все мое время и всю мою жизнь… Так много ли я прошу, прося у вас в ответ поддержку законов, которые будут вынесены на референдум ради вас и ради Нации?»[959]

На тот случай, если мелодраматичное выступление Франко оказалось недостаточно убедительным, ответственные за организацию референдума стимулировали потенциальных избирателей с помощью различных способов, аналогичных тем, которые использовались в 1947 году, хотя и модернизированных. Уже не было возможности штамповать продуктовые карточки после голосования, но при демонстрации свидетельства о прохождении избирательного участка выплачивался недельный заработок января 1967 года. К тому же церковная иерархия также бурно отреагировала на эту речь. Не только дав «полную свободу голосовать монахиням», но опубликовав 7 декабря специальное коммюнике недавно открывшейся Епископальной конференции под председательством архиепископа Сантьяго-де-Компостела Фернандо Кироги. Он заверил, что уважает «законные мнения всех граждан», но затем почувствовал себя «обязанным помнить о долге каждого добросовестно нести свою ответственность». Однако на этот раз определенные круги католической церкви выступили с резкой критикой недостаточной наглядности различных вариантов голосования. Священники и прихожане со всей Испании направили Кироге протест. Вскоре после этого в Каталонии на каталанском языке более восьмидесяти религиозных деятелей опубликовали письмо, в котором провозглашалось «совершенно законное отношение к воздержанию». И то и другое были быстро отвергнуты епископами Барселоны, Сан-Себастьяна и Витории, которые повторили призыв мобилизоваться, «обдумав свой голос перед Богом, перед своей совестью и перед общим благом нации»[960].

Не стало сюрпризом, что закон был ратифицирован большинством голосов, причем с настолько подавляющим перевесом, что число «за» превысило общее количество избирателей на два миллиона – как можно было убедиться по прямой трансляции подсчета голосов из Дворца связи, что было с восторгом подхвачено международной прессой, – однако подобные фальсификации были совершенно излишни, поскольку даже без них закон все равно был бы утвержден. В любом случае Органический закон государства был представлен как высшая точка юридической архитектуры диктатуры. Даже некоторые франкистские теоретики, такие как Родриго Фернандес-Карвахаль, прибегали к новоязу и ввели понятие «открытая конституция» для обозначения совокупности Основных законов, которые, по их мнению, формировали подлинное «правовое государство»[961]. Однако всего за два месяца до референдума журнал Cuadernos para el Diálogo опубликовал уже упомянутые исследования Элиаса Диаса по этой теме в виде книги, которая вышла из печати несколькими тиражами, несмотря на попытки Министерства информации и туризма добиться ее изъятия. В ней справедливо указывалось, что

«не всякое государство – это правовое государство; само наличие правового порядка, системы законности еще не дает основания говорить о правовом государстве. Назвать так любое государство лишь потому, что оно использует систему юридических норм, – это концептуальная и фактическая неточность, которая ведет – иногда намеренно – к путанице»[962].

Даже без грамотных и точных поправок со стороны антифранкистской оппозиции «Открытая конституция» и ее сторонники не заставили долго ждать, чтобы показать свою несостоятельность. Всего через полгода после вступления LOE в силу был принят Органический закон о Движении и его Национальном совете (LOMCN), противоречащий Конституции во многих аспектах. В частности, он предлагал новое прочтение самого Движения как политического авангарда и привилегированного канала участия, тем самым затмевая предстоящий ввод семейных прокурадоров в кортесы. Так, если в LOE Движение представлялось