Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма

В этих условиях неудивительно, что Карреро Бланко истолковывал желание своих коллег в правительстве продолжать доктринальную политику как симптом ереси, и в нескольких меморандумах, адресованных каудильо, обвинял их в «левизне» и попытке «захвата власти»[937]. Именно это восприятие привело к тому, что франкистская элита разделилась на «апертуристов» и «иммобилистов», хотя на самом деле и те и другие в равной степени стремились к одной цели: обеспечить выживание режима после смерти Франко. Различались они лишь в средствах ее достижения[938]. Первые, как мы уже видели на примере закона о печати, исходили из того, что режим не должен полностью пренебрегать идеологическим фронтом, иначе в образовавшуюся пустоту придут другие силы. На их взгляд, экономическое развитие должно сопровождаться некой формой «политического развития». Оно выражалось в расширении ограниченных механизмов участия – в 1964 году был подготовлен первый предварительный проект, допускавший создание ассоциаций внутри Национального движения. Но участия не интегративного характера, а чисто оппортунистического, как выражение фиктивного плюрализма, который можно было бы продать как внутри страны, так и прежде всего за ее пределами.

Для вторых же, всегда «исходя из нового понимания Испании, рожденного 18 июля 1936 года», подобные эксперименты были не только контрпродуктивны, но и абсолютно излишни: им казалось достаточным сохранение общественного порядка и устойчивого экономического роста, чтобы легитимировать преемственность власти, чьим лучшим политическим месседжем служило накопление макроэкономических показателей, сравнений ВВП и индексов потребления. Эта концепция государственного управления, ложно представлявшаяся как «стерильная» и «техническая», как уже тогда отмечали некоторые социологи, сопровождалась умелой «обжаркой» официальных данных, проводимой Национальным институтом статистики[939]. Тем не менее она настолько укоренилась, что временами создается впечатление, будто вся история 1960-х годов сводится к таблицам, графикам и процентам. И действительно, как торжественно провозглашал перед кортесами Лауреано Лопес Родо:

«Господа прокурадоры – свидетели того, что вся Испания – на реконструкции. […] Разве не заменяет сельхозтехника плугов? Разве повсюду не строятся фабрики? […] Разве крыши не усыпаны антеннами телевизоров? Разве наши улицы и дороги не забиты автомобилями? […] Это наша реальность!»[940]

«Осёл Лопеса покатился» – так дерзко, в форме рискованного ребуса, называл его сатирический журнал La Codorniz. Лауреано Лопес Родо предстал перед кортесами уже в ранге министра после перестановки 1965 года, пусть и без официального портфеля, но фактически в качестве главы Комиссариата по Плану развития (CPD). Этот орган был создан тремя годами ранее, после завершения процесса стабилизации, когда было принято решение продолжить новое направление экономической политики через принятие так называемого индикативного планирования. Речь шла о гибридной формуле, способной объединить «существование модели рыночной экономики с определенной степенью государственного дирижизма», поскольку ее директивы были «обязательными для государственного сектора и исключительно рекомендательными для частного»[941].

Очевидно, что контроль над разработкой и реализацией последующих экономических и социальных Планов развития (1964–1967, 1968–1971 и 1972–1975) сразу же стал предметом желания и ожесточенной борьбы. Уже в начале 1962 года в качестве ведущего политического архитектора экономического поворота Мариано Наварро Рубио считал само собой разумеющимся, что наилучшим местом для комиссариата станет Министерство финансов, а его руководитель должен совмещать обе должности. Его гнев, вызванный назначением Лопеса Родо и подчинением CPD аппарату Председательства правительства, был грандиозным. Продолжая традиции Королевского дома таможни, он подал в отставку, хотя и согласился, чтобы она вступила в силу только после упомянутой правительственной перестановки 1965 года, когда ему в качестве компенсации предложили хорошо оплачиваемую должность главы Банка Испании. Амбиции занять эту должность также лелеял и Альберто Уйастрес, но его в итоге направили в Брюссель в качестве потенциально лучшего посла при ЕЭС с трудной миссией добиться какого-либо официального партнерства с европейскими структурами, а не ограничиваться исключительно коммерческими отношениями, как это следовало из ответа, полученного в 1964 году. Для обоих были найдены преемники, повторяющие их профиль как две капли святой воды: Хуан Хосе Эспиноса Сан Мартин и Фаустино Гарсия-Монко, оба члены Opus Dei, оба тесно связанные с Национальным движением – через IEP и SEU в первом случае и через карлистское крыло во втором, – и оба ветераны-добровольцы гражданской войны. Реализация и организационная структура комиссариата наконец оставили на обочине одного из исторических деятелей режима, Хуана Антонио Суансеса, который, почувствовав, что роль Национального института промышленности недооценена, безвозвратно подал в отставку и так никогда и не наладил отношения с Франко.

Как и в случае со стабилизацией, ставка на индикативное планирование не отличала Испанию от других стран в ее окружении. Скорее все было наоборот. В Нидерландах уже с 1945 года существовало ведомство, занимающееся координацией и анализом экономической политики (Centraal Planbureau), а в очень консервативной Великобритании при Гарольде Макмиллане в 1962 году был создан Национальный совет экономического развития (NEDC). Однако основным образцом для подражания, как и прежде, оставалась Франция с ее успешными Планами модернизации и оснащения, которыми с 1946 года управлял орган, находящийся в прямом подчинении правительству – Генеральный комиссариат планирования (CGP). Возглавляемый Жаном Монне, комиссариат восстановил модель государственного экономического дирижизма, внедренного еще при режиме Виши через Генеральную делегацию по национальному оборудованию (DGEN, 1941), а также унаследовал значительную часть ее кадрового состава, хотя и адаптированную теперь к демократии, поскольку его деятельность подлежала политическому контролю и согласованию с социальными субъектами, в частности с влиятельными профсоюзами[942].

По-настоящему особенной Испанию вновь делала диктаторская природа ее политического устройства, которая препятствовала или искажала функционирование механизмов контроля и социального согласования. Это отсутствие институциональных сдержек также характеризовало и Планы содействия развитию (Planes de Fomento, 1953–1958, 1959–1964 и 1968–1973), реализуемые в Португалии времен Нового государства[943]. Без этих механизмов и несмотря на слова Лауреано Лопеса Родо об «образце демократического планирования», экономическая модель 1960-х годов едва ли могла быть признана проявлением либерализации. Более того, она содержала ровно такую меру авторитарного многообразия, которая позволяла ей оставаться приемлемой для всех членов франкистской коалиции. Руководящая роль государства сохраняла принципы фашистского корпоративизма, тогда как весомость и возможности, отводимые частной инициативе, сближали модель с католической корпоративистской теорией, одновременно дистанцируя ее от советской модели планирования, на которую опирались коммунистические диктатуры Восточной Европы. Поэтому расхожая фраза каталонского экономиста Фабиана Эстапе, согласно которой при разработке Планов развития «нас не просили изобретать велосипед, а просто дословно скопировать французскую систему», оказывается намеренно неточной[944]. Как и в случае с Жоаном Сардой, участвовавшим в разработке Плана стабилизации 1959 года, у Эстапе срабатывало чувство вины, заставлявшее его забывать, что французская система действовала в условиях демократического режима, что было неотделимо не только от ее целей и результатов, но прежде всего от средств, применяемых для их достижения[945].

Как и в 1959 году, переход к модели индикативного планирования во многом стал следствием рекомендаций,