Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма

этого случая, а также активной телевизионной промокампании, которая, кроме того, смогла превратить вымышленный счастливый финал ядерного кризиса в возможность для туристической рекламы. И дело в том, что выход дона Мануэля из воды нельзя сравнить с появлением Брижит Бардо в Сен-Тропе в фильме «И Бог создал женщину» (1956), но он не только «продемонстрировал на деле, что «радиационной опасности нет», но и показал, что даже вне сезона в Испании возможно «хорошее купание, поскольку климат позволяет плавать даже зимой»[923].

Однако за позорным купанием Фраги и Дюка скрывалась куда менее прозаическая реальность. Быстро мобилизованные, американские команды извлекли все три сброшенные бомбы, упавшие на сушу, но спасение четвертой из-под воды при содействии местного рыбака Франсиско Симо, известного с тех пор как «Пако с бомбой», заняло еще почти три месяца. Ни одна из бомб не сдетонировала, но их падение вызвало выброс мелких частиц высокоактивного радиоактивного плутония. Несмотря на то что посольство США и диктатура пытались, вновь безуспешно, целиком скрыть инцидент, международные агентства и СМИ быстро сообщили об аварии и очевидных рисках загрязнения территории. На самом деле окончательная очистка зоны до сих пор не завершена, поскольку американские специалисты и гражданская гвардия, направленные в район, почти не тронули верхний слой почвы и делали это без какой-либо защиты, что стало очередным проявлением пренебрежения франкистов к здоровью собственных граждан.

Паломарес стал важным эпизодом для осознания рисков ядерной эпохи, а также для понимания непрозрачности в вопросах двусторонних соглашений с Соединенными Штатами, чье поведение во время всего инцидента показало, что они могут пренебрегать принятыми нормами и действовать по своему усмотрению. Все это отразилось в растущем недовольстве в городах, где располагались военные базы, – даже сам Франко, будто внезапно спохватившись, выразил Дюку свою озабоченность по поводу близости Торрехона к столице, – а также в некоторых экологических протестах со стороны пострадавших фермеров, включая нелегальную демонстрацию, организованную Луисой Исабель Альварес де Толедо, «красной герцогиней» Медина-Сидонии, которая уже проявила себя на протесте на площади Пуэрта-дель-Соль в поддержку астурийских шахтеров и была приговорена к году тюремного заключения[924].

«Министр иностранных дел»

Помимо отмены полетов с ядерным оружием над территорией Пиренейского полуострова, единственного требования Испании, выполненного американскими военными, главным последствием инцидента в Паломаресе стало усиление воли Фернандо Марии Кастиэльи более жестко вести переговоры о втором пятилетнем продлении действия Мадридских соглашений, которые должны были быть подписаны до сентября 1968 года.

Подпитываемое националистическими амбициями, постоянно уязвленными тем фактом, что Пентагон «считает Испанию и испанскую дружбу делом решенным», стремление министра иностранных дел в середине 1960-х годов опиралось сразу на два благоприятных обстоятельства, позволяющие требовать более высокую цену за использование баз, причем делать это в рамках более сбалансированных отношений. Первым обстоятельством было улучшение экономического и дипломатического положения Испании, освободившейся от кризисов прошлых лет и вновь начавшей мечтать о более независимой позиции в отношении определенных регионов, таких как традиционно присутствующие в испанском поле Латинская Америка и арабский мир. Последний как раз находился в стадии реорганизации после Шестидневной войны, во время которой режим, в пределах своих возможностей, умело лавировал: с одной стороны, принимая еврейское население из Магриба, а с другой – придерживаясь прежнего арабского дискурса.

Вторым обстоятельством была суверенная оборонная политика де Голля во Франции, который в марте 1966 года объявил о выходе страны из объединенного командования НАТО, хотя не из самой организации, и о демонтаже всех иностранных военных объектов на своей территории. В контексте растущей экономической взаимосвязи между Испанией и Францией, равно как их политического сближения, в значительной степени оппортунистического характера – в духе голлистской формулы «Европа отечеств» и корпоративистской трансформации республиканских институтов – послание, которое пытался донести до внешнего мира дворец Санта-Крус, заключалось в том, что Испания вполне в состоянии оставить Дядюшку Сэма и укрыться под крылышком французского петуха[925].

К тому же как первое, так и второе обстоятельство были должным образом обработаны и преподнесены общественности Министерством информации и туризма, столь же восторженного по части публикаций об ибероамериканской идентичности, сколь терпимого к критике со стороны местной прессы присутствия янки, несмотря на отправку группы военных медиков в 1966 году во Вьетнам[926].

В этих условиях, после попытки заручиться согласием Франко и наладить координацию с военными ведомствами, чью переговорную группу должен был возглавить генерал-лейтенант Мануэль Диэс-Алегрия, директор Высшего центра исследований в области национальной обороны (CESEDEN), осторожный сторонник обновления[927], Кастиэлья категорично потребовал не только увеличения поставок военной техники, но и выхода политических и дипломатических компромиссов на следующий уровень. Иными словами, он хотел, чтобы медовая риторика супердержавы перешла в конкретную помощь в достижении стратегических целей режима, таких как вступление в ослабленное НАТО или по крайней мере получение статуса наблюдателя в блоке; сближение с ЕЭС и запуск процесса деколонизации Гибралтара, который должен завершиться его возвращением в Испанию.

Этот последний вопрос стал настоящим личным крестовым походом Кастиэльи, который с его помощью пробил брешь в классическом разделении дискурсов между внешней и внутренней политикой, что вызвало опасения у некоторых представителей правящей элиты. В частности, у Карреро Бланко, считавшего этот вопрос пустой тратой сил и источником ненужных проблем. Но в то же время это принесло министру огромную популярность. Опираясь на 1-ю резолюцию ООН, в мае 1966 года он направил официальную петицию о возвращении Гибралтара в рамках раунда переговоров с британским правительством, одновременно разжигая внимание общественности с помощью издания «Красной книги о Гибралтаре» и манифеста «Испанские доводы по вопросу Гибралтара», название которого очевидно отсылало к его юношеской и имперской работе «Претензии Испании» 1941 года. Любопытно, что его соавтор и постоянный партнер Хосе Мария де Арейльса, который оказал диктатуре столь ценные услуги в качестве посла в Буэнос-Айресе (1947–1949), Вашингтоне (1954–1960) и Париже (1960–1964), не сопровождал своего товарища в этом предприятии. Завершая франкистский эпизод, баск одним из первых начал думать о жизни после каудильо и примкнул к Тайному совету Хуана де Бурбона. По его интерпретации, причиной тому были постоянные блокировки проектов, направленных на институциональное развитие режима, что закрывало для Испании двери в европейский процесс сближения[928].

Именно в ожидании ответа на свою вторую заявку на вступление в ЕЭС, на которую в конечном счете вновь наложил вето де Голль, тогда находилась сама Великобритания, которая без колебаний сослалась на антидемократическую природу франкистского режима, чтобы отказаться вступать в переговоры по вопросу Гибралтара, где в сентябре 1967 года прошел сомнительный референдум, подтвердивший лояльность анклава британской короне. Далекий от мысли на этом моменте сдаться и уступить, Кастиэлья удвоил свое наступление в рамках ООН, Генеральная Ассамблея которой в декабре приняла новую резолюцию – UNGAR 2353 (XXII), осуждавшую проведение плебисцита и призывавшую «положить