Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма

«вне зоны видимости», – были задержаны или осуждены по этому закону. Примерно сотня из них, признанные «лицами, опустившимися на самый низкий уровень морали», оказались в Тефии, где подвергались условиям рабского труда, постоянным побоям и психологическому насилию в течение срока, представленного как мера по защите «мира в социуме», – от одного до трех лет. И все это несмотря на то, что их деятельность не могла быть «немедленно доказана», а была просто констатирована в глазах властей[898].

Закрытие лагеря в 1966 году не положило конец репрессиям в отношении гомосексуального сообщества. На самом деле в ритме с «изменением обычаев […] нормативных представлений о приличном поведении» и с появлением новых явлений, таких как туризм и оборот наркотиков, было проведено еще одно обновление законодательства. В августе 1970 года был принят Закон о социальной опасности и социальной реабилитации (Ley sobre Peligrosidad y Rehabilitación Social, LPRS). Это законодательство стало напоминать аналогичные, действовавшие в ряде демократических стран, в которых определенные сексуальные ориентации и практики были сначала декриминализованы, а затем легализованы лишь в конце XX века.

Разные критерии при применении закона лишь подчеркивали фундаментальное лицемерие диктатуры и ее постоянные расчеты в поисках выгоды. С другой стороны, так и предписывали каноны испанской правой традиции: гомосексуализм мог стать отягчающим обстоятельством для любого художника или интеллектуала, близкого к оппозиции, что привело, например, к изгнанию Мигеля де Молины. Однако это в той же степени не касалось тех, кто был лоялен режиму, как Хасинто Бенавенте. Во имя притока валюты режим закрывал глаза на гомосексуализм в модных туристических зонах Средиземноморья и при визитах VI флота США. Что касается средних и высших классов, государство делегировало семьям решение их судьбы: многие из этих людей вели двойную жизнь, как герой новаторского фильма «Иной» (Diferente, 1961) Луиса Марии Дельгадо, или были вынуждены проходить электрошоковые процедуры. Унижения и аресты в основном применялись к представителям низших классов, особенно в барселонском Баррио-Чино. Многих из них отправляли либо в специальные отделения тюрем, таких как тюрьмы Уэльвы и Бадахоса, либо напрямую в психиатрические клиники[899].

Именно в ответ на принятие Закона о социальной опасности и социальной реабилитации на фоне расширения движения за права ЛГБТ[900] после волнений в Стоунволле, а главное – в контексте восстановления гражданского общества через ассоциативную самоорганизацию часто при неожиданной поддержке отдельных групп внутри Церкви индивидуальные инициативы уступили место коллективным действиям[901]. В период между 1970 и 1972 годами в Барселоне, при участии Армана де Флувья и Франсеска Франсино, появляется Испанское движение за освобождение гомосексуалов (Movimiento Español de Liberación Homosexual, MELH), сыгравшее ключевую роль как в декриминализации, так и в организации первого неофициального Прайда в июне 1977 года[902].

Однако ЛГБТ не были единственной исторически маргинализованной группой, решившейся на мобилизацию. Цыганская община, принужденная жить в оседлости в ужасающих трущобах на окраинах крупных городов, также начала организовываться и заявлять о себе, во многом благодаря буму туризма и фламенко, олицетворяемого такими фигурами, как многогранная артистка Лола Флорес. Под покровительством архиепископа Модрего в 1965 году в Барселоне создан Цыганский секретариат (Secretariado Gitano), а также начинается издание журнала Pomezia, названного в честь одноименного итальянского города, где в том же году под патронажем папы Павла VI проходит Первое международное паломничество цыган[903].

Нелегальные эмигранты, внешние и внутренние, меньшинства, мелкие преступники и элементы, признанные асоциальными, – все они составляли изнанку фасада «эпохи развития». На первых полосах СМИ они появились, лишь когда режиму стало нужно облечь их в концептуальную угрозу для установленного порядка, как, например, в случае со скрывающимся от правосудия Элеутерио Санчесом, известным как Эль Луте. Этой официальной интерпретации довольно скоро бросила вызов новая волна социального реализма в литературе. Такие писатели, как Хуана Марсе и Кончи Алос, начали включать этих неудобных персонажей в свои тексты, где они разделяли моральную нищету потомков зажиточной буржуазии. Таким образом, Алос помещает действие своего новаторского романа «Костры» (Las hogueras, 1964) на Майорку – один из островов, кардинально измененных туристическим бумом. В ее повествовании описания лазурного моря и зелени сосен чередуются со сценами, в которых фигурируют персонажи

«не с острова. Люди с Месеты и с Юга, бегущие от голода на родине… Сейчас в Сон-Бауло, с тех пор как начали строить дорогу к Кала-Ратьяда, они слетаются, как мухи… Они хватаются за любую работу: собирают водоросли, строят стены или заливают шоссе горячим гудроном».

По шоссе бесконечным потоком курсировали «большие автобусы, набитые туристами», которые, в свою очередь, отказывались от каких-либо угрызений совести, отправляясь на отдых в страну, находящуюся поблизости, но управляемую диктатурой. Последняя активно способствовала этому, используя разнообразие своих пейзажей для того, чтобы, в духе времени, превратить изначально элитарную стратегию «визита» в массовую индустрию. С конца 1960-х годов упомянутые правозащитные организации безуспешно пытались повысить осведомленность европейской общественности о ситуации. В 1970 году Amnistía Internacional размещала рядом с аэропортами Великобритании эффектные плакаты с изображением лица за решеткой на фоне песка и голубого неба, сопровождавшиеся надписью: «Отдохните хорошо, но помните: амнистия испанским политзаключенным»[904]. Вариации на ту же тему предлагало и Христианское миротворческое движение (Mouvement Chrétien pour la Paix) во Франции, напоминая: «Турист, в испанских тюрьмах нет солнца».

Однако интернационалистская солидарность меркла перед обещанием гедонистских удовольствий, которые гарантировала хорошая погода и низкие цены. Соблазну поддались даже самые популярные персонажи мировых комиксов – Астерикс и Обеликс, которые посетили Испанию в 1969 году в очередном выпуске своих приключений: они пили питорро на постоялом дворе, танцевали ночами под фламенко и бегали от быков на арене в Севилье. И все это после того, как в устах другого французского путешественника, застрявшего, как и положено, на легендарной автомагистрали A-63, прозвучали причины, по которым он пересекает границу:

«В отпуск, дружище! Курс сестерция выгодный, и мы уверены, что там найдем солнце […] к тому же все знают, что… ¡Hispania es diferente! – Испания другая!»[905]

Звезда родилась

То обстоятельство, что даже знаменитые на весь мир галльские герои подхватили этот рекламный лозунг, наглядно показывало, что Министерству информации и туризма удалось превратить такую аномалию, как существование диктатуры в Западной Европе после войны, в конкурентное преимущество перед другими государствами. Идея, что Испания не похожа ни на одно другое место, но при этом предлагает все гарантии и удобства стран Старого Света, использовалась официальными структурами для продвижения туризма еще в счастливые двадцатые годы[906]. Теперь, однако, дело не ограничивалось игрой на вкусе к экзотике у британских и французских путешественников. Речь шла о более масштабной задаче – оправдать перед миллионами европейцев тот факт, что особенности характера и истории Испании не позволяют реализовать у