Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма

С другой стороны, на сцену выходил гораздо более дерзкий образ современной женщины – публичной, медиатизированной и все активнее преодолевающей последние профессиональные барьеры благодаря поправке к Закону о правах женщин, принятой в 1966 году, которая впервые позволила женщинам занимать «должности магистратов, судей и прокуроров». Как мы видели, запреты на эти должности в прошлом должны были обеспечить «защиту чувств женщин от определенных действий, которые исполнение служебного долга делает неизбежными». Теперь формулировки изменились: «эти причины преодолены самой социальной реальностью», поскольку «возможность самореализации […] компенсирует возможные страдания»[875]. В продолжение этой линии в августе 1970 года был принят закон, официально положивший конец обязательству прекратить профессиональную деятельность при вступлении в брак. Женское присутствие на высоких должностях стало не таким экстраординарным, как двадцать лет назад. Таким образом, Мария Анхелес Галино Каррильо в 1969 году стала первой женщиной, возглавившей франкистское министерство – Управление среднего образования. В 1971 году Кончита дель Кармен Венеро была назначена судьей в Суде по делам опеки над совершеннолетними, а в кортесах к тому времени заседали уже три женщины – Ана Байенилья, Хосефина Веглисон и Белен Ландабуру, избранные прокурорами в рамках Терции семей, формировавшейся «главами семей и замужними женщинами» старше 21 года (для мужчин) и 23 лет (для женщин), обладающими «полными гражданскими и политическими правами»[876]. Назначения женщин происходили даже по настоянию членов правительства. Так было в случае Пилар Кареаги Басабе, которую Камило Алонсо Вега рекомендовал назначить депутатом от провинции Бискайя и национальной советницей Движения в 1964 году. Пять лет спустя, после того как Кареага посоветовалась «с мужем, потому что я, как вы знаете, замужняя женщина», она стала первой женщиной – мэром провинциальной столицы времен диктатуры, возглавив город Бильбао, и занимала эту должность до 1975 года[877].

Кто мог восстать против такой волны процветания? Кто бы осмелился нарушить повседневную жизнь в тихой гавани мира и спокойствия, в которую превратилось испанское общество, нашедшее способ простить мошенников – вновь Тони Лебланк, наставляемый на путь истинный Кончей Веласко в фильме «Мошенники Педро Ласаги» (1959) – и даже начавшее применять инклюзивный подход ко «второму полу»? Внешне сплоченное национальное сообщество, объединенное прочными моральными ценностями и обещанием материального благополучия, стало очень мощным политическим оружием. В этом счастливом мире те, кто высказывал несогласие с этой моделью, воспринимались не как политические активисты, носители социально-экономической альтернативы, а как неадаптированные лузеры, в лучшем случае бунтари, которые сами себя исключили из системы и должны были нести личную ответственность за свои чисто индивидуальные решения.

Перед лицом «исключительной безмятежности», в которой, казалось, окончательно укрепился режим во второй половине 1960-х годов, больше не было постоянной необходимости так часто прибегать к армии, Гражданской гвардии или упрощенным военным трибуналам[878]. Для поддержания общественного порядка было достаточно полиции, которая все больше специализировалась на борьбе с уличными беспорядками, во многом благодаря быстрому заимствованию методических пособий и наработок французской полиции, появившихся во время волнений мая 1968 года. Это вылилось в создание в следующем году по образу и подобию французских Республиканских рот безопасности (CRS), Резервных рот общего назначения (CRG)[879]. С социальной и профессиональной точек зрения служба в рядах «серых» становилась довольно привлекательным вариантом социального лифта для некоторых мигрантов из сельских районов, что мастерски описали художник Карлос Хименес и сценарист Ива в своем комиксе G-Men[880].

Таким образом, возник парадокс, характерный для всех стран Западной Европы, но обостренный в случае испанской диктатуры: многие из тех, кто оказался вырванным с корнем в результате политики развития, внесли свой вклад в защиту тех же технократических правительств. И снова Пьер Паоло Пазолини лучше всех отразил сложность ситуации в своих стихах о студенческих протестах 1968 года в Риме: «Полицейские – дети бедняков. Выходцы с периферии, сельской или городской […] за каких-то сорок тысяч лир в месяц […] и вы, друзья (хоть и стояли за праведное дело), представляли богатых, в то время как полицейские (стоявшие за неправедное дело) представляли бедных. […] В таких случаях полицейским дарят цветы, друзья»[881][882]. В ожидании, пока португальская Революция гвоздик не воплотила в реальность это пророчество о цветах, все правые силы континента – и вслед за ними франкистская Испания, как будто получившая тем самым подтверждение своей правоты – использовали эти обстоятельства, чтобы попытаться дискредитировать тех, кто выступал за демократизацию общественной и институциональной жизни. Их представляли как избалованных юнцов, праздных и оторванных от реальности привилегированных студентов, не имеющих контакта с реальным миром.

Что же касалось борьбы с организованной оппозицией, будь она коммунистической, националистической, социалистической или анархистской, сил Бюро политической безопасности (BPS) было достаточно. Его сотрудники, наиболее преданные идеологии и «влюбленные в свою профессию», представляли собой последний и наиболее верный элемент в той цепи отождествления режима с нацией, к которому стремится всякая диктатура: «Во благо Нации», как завершали свои отчеты агенты португальской PIDE[883]. С их точки зрения, любой, кто посягал на диктатуру, на самом деле посягал на общественное благополучие[884]. Чтобы поддерживать постоянный поток информации об оппозиции и инакомыслии в культурной и профессиональной среде, BPS опиралось на разветвленную сеть осведомителей и доверенных лиц, охватывавшую все слои населения, одна часть которого шла на сотрудничество по искренним идейным убеждениям, а другая под принуждением. Если же ситуация вынуждала сделать следующий шаг, с наиболее активными подпольными активистами, упрямыми оппозиционерами или теми, кто только потенциально мог стать врагом государства, дело имели уже следователи и палачи. Среди самых известных – Роберто Конеса, братья Крейш, Мелитон Мансанас и Антонио Гонсалес Пачеко, более известный под прозвищем Билли «Эль Ниньо» (Billy el Niño). Эти типажи и репрессивные механизмы мастерски описаны Игнасио Мартинесом де Писоном в романе «Завтрашний день» (El día de mañana)[885].

И все же в схемах и планах диктатуры надежно подготовить свое будущее что-то начинало сбоить. Как и в остальной части Старого Света, для нового среднего класса была характерна двоякость. Люди отказались от насилия и были уверены в социальном росте своих детей через образование, но это не было синонимично автоматической деполитизации. Таким образом, каждый из инструментов, использовавшихся режимом для демобилизации населения, оказывался палкой о двух концах и неожиданно мог оказаться рупором, из которого звучали требования о расширении свобод.

Футбол, далеко не будучи лишь опиумом для народа, был идеальным средством для восстановления альтернативных национальных идентичностей, в частности в Каталонии и Стране Басков, а также витриной для выражения несогласия. Так это поняли в сентябре 1975 года «Атлетик Бильбао» во главе с капитаном Хосе Анхелем Ирибаром и