Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма

Хулиан Гримау, член ЦК КПИ с 1954 года, три года спустя тайно проник в страну. После ареста Симона Санчеса Монтеро именно он, вместе с Хорхе Семпруном и Франсиско Ромеро, был назначен ответственным за внутреннюю деятельность партии. Будучи очень активным в рабочих кварталах Мадрида, он был арестован в ноябре 1962 года по доносу. Что касается Хоакина Дельгадо и Франсиско Гранадоса, то они были частью попыток анархистского движения в изгнании возродить вооруженную борьбу и доктрину «прямого действия» после смерти вышеупомянутого Кико Сабате. Эта стратегия вылилась в волну нападений на знаковые учреждения режима и туристические объекты франкистской Испании. На практике такие действия оказались неэффективными и контрпродуктивными с точки зрения общественной поддержки из-за их неизбирательного характера. Дельгадо и Гранадос были направлены в Мадрид с задачей подготовки покушения на самого Франко в июле 1963 года. Неопытность сделала их легкой добычей для Бюро политической безопасности (BPS), которое арестовало их всего несколькими неделями позже.

В атмосфере напряженности, вызванной ростом активности оппозиции с предыдущего года, все они, как когда-то социалистический лидер Томас Сентено вплоть до своей смерти в 1953 году, были подвергнуты жестоким и методичным пыткам в Главном управлении безопасности (DGS). Чтобы скрыть следы пыток, Хулиана Гримау попросту выбросили из окна здания Королевского дома почты. Министру информации и туризма Мануэлю Фраге пришлось устраивать унизительную пресс-конференцию, чтобы отстаивать официальную версию о самоубийстве. Любопытное совпадение или мода эпохи – то же самое произошло через несколько недель с писателем Мануэлем Морено Баранко, арестованным BPS за симпатии к коммунистам. Согласно заявлениям властей, он спрыгнул с перил тюрьмы в его родном Хересе. И снова Мануэлю Фраге было поручено объясняться, на этот раз в письме, адресованном писателю Хосе Мануэлю Кабальеро Бональду, который возглавил отважный манифест с требованием расследования инцидента. Министр ответил, что дело «не представляет общественного интереса». Что же касается Хоакина Дельгадо и Франсиско Гранадоса, то для них не стали придумывать легенду о самоубийстве. «Кропотливая работа следователей», как говорилось во внутренних отчетах DGS, позволила вырвать признания, которые стали единственным доказательством в деле, расследованном полковником Энрике Эймаром Фернандесом – все тем же, кто уже неоднократно выступал прелюдией к очередному судебному фарсу[858].

Для всего нового поколения европейцев и американцев, вошедших в общественную жизнь после Второй мировой войны, которые стремились мобилизовать такие организации, как Amnesty International и Международная комиссия юристов (CIJ), процессы 1962 и 1963 годов стали либо подтверждением, либо откровением: западные демократии так и не завершили начатое на Пиренейском полуострове. Здесь, в неприступной фашистской вотчине Франко, все еще периодически показывалось истинное лицо диктатуры. Неверие в то, что кого-то можно приговорить к смертной казни спустя 25 лет за преступление вроде «продолжающегося военного мятежа», быстро сменилось всеобщим возмущением. «Это в некотором смысле как заново убить всех мертвых», – писал из Парижа в Le Monde Дионисио Ридруэхо[859]. Эта фраза, одновременно литературная и политическая, как нельзя лучше передавала атмосферу ужаса и недоумения. Ответом стали массовые протесты и манифестации: посольство Испании в Брюсселе подверглось штурму, а к режиму поступили самые разные прошения о помиловании – от королевы Елизаветы II и премьер-министра Харольда Уилсона, от Никиты Хрущева, тем самым впервые прервавшего абсолютную изоляцию между двумя государствами, а также от Иоанна XXIII и влиятельного архиепископа Милана Энрико Антонио Марии Монтини. Последний, избранный папой под именем Павел VI в середине 1963 года, ранее был невольным героем антиклерикальных контрманифестаций, организованных студентами из SEU в Мадриде с известным плакатом: «Софи Лорен – да, Монтини – нет»[860].

Со своей стороны, Франко прекрасно осознавал, что повторяет то, что уже случилось в 1946 году с казнью Кристино Гарсии. На этот раз негативные международные последствия – как для имиджа режима, так и для заявки на ассоциацию с ЕЭС – были отмечены прямо на заседании Совета министров самим Фернандо Марией Кастиэльей и Мануэлем Фрагой. Не зря с момента своего назначения оба, каждый в своей сфере, стремились придать диктатуре более приемлемый облик для окружающих стран – в сентябре 1963 года по инициативе Министерства информации и туризма была создана межминистерская комиссия по организации празднования «25 лет мира», – и в точности то же самое, но в сфере экономики делали министры-технократы, работая над проектом «легитимности выполнения». Возможно, именно это было проблемой в глазах диктатора. Диверсификация его опорных элит, пересекающиеся амбиции и противоречащие друг другу проекты будущего разрушали внутреннюю сплоченность кабинета. Уверенный в том, что, несмотря на протесты, буря за рубежом скоро утихнет и не приведет к новой изоляции Испании – к слову, в том же сентябре 1963 года, когда тела казненных еще не успели остыть, были подписаны обновленные Соглашения с США, в которых в совместной декларации подчеркивалась «важность Испании для безопасности, благополучия и развития регионов Атлантики и Средиземноморья»[861], – Франко имел ясную цель сосредоточиться на внутреннем фронте. И он очень хорошо знал, что лучший способ заставить каждого из своих министров сплотиться, сдержать искушение индивидуализма и почувствовать солидарность – сделать их соучастниками репрессий. Именно поэтому он добился беспрецедентного шага: провел в Совете министров индивидуальное и обязательное голосование за ратификацию «закона о смертной казни». С его единодушным одобрением произошло обновление кровавого пакта, навсегда связавшего судьбу каждого присутствующего с их коллективным решением.

После серии казней, как проявление абсолютного цинизма, в декабре 1963 года был наконец разблокирован один из ключевых проектов, направленных на смягчение международного имиджа диктатуры: создание так называемого Трибунала общественного порядка (TOP). Этот новый специальный суд, находившийся на стадии разработки с марта того же года, формально должен был сузить полномочия военной юрисдикции – шаг, который, по сути, подтверждал правоту критики, изложенной в отчете Международной комиссии юристов (CIJ). TOP получал исключительную компетенцию по делам о «преступлениях, совершенных на территории всей страны, и характеризующихся стремлением […] ниспровергнуть основные принципы государства, нарушить общественный порядок или сеять смуту в национальном сознании». К числу таких деяний относились посягательства «на внешнюю безопасность государства […] на главу государства, кортесы, Совет министров и форму правления […] мятеж […] подстрекательство к мятежу […] общественные беспорядки […] незаконная пропаганда […] раскрытие и разглашение секретов». Это позволяло ограничить действия военных трибуналов, оставив за ними дела, касающиеся исключительно армии и силовиков, и одновременно означало упразднение печально известного TRMC (Трибунала по делам мятежа и бандитизма). Работа, конечно, не миновала последующих председателей – Энрике Амата Касадо, Хосе де Ихаса Паласиоса и Хосе Франсиско Матеу Кановеса. В течение следующих четырнадцати лет существования трибунала через него прошли около 9000 человек по более 20 000 дел, и как минимум треть из них были приговорены новым репрессивным инструментом диктатуры Франко[862].

Глава 9