Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма

организация, созданная для защиты прав человека и универсализации процессуальных гарантий в системе правосудия, Международная комиссия юристов (CIJ), в том же ноябре 1962 года опубликовала сокрушительный доклад «Власть закона в Испании». Документ входил в серию отчетов, посвященных положению дел в разных странах – от Венгрии (1957) до Южной Африки времен апартеида (1960), включая также Италию (1958) и ФРГ (1958) – и составленных на основе единого «Опросника о правовом государстве». При этом CIJ сознательно избегала привычных штампов и «обобщений», оценивая ситуацию в Испании. Таким образом, доклад ясно дал понять, что в его задачу «не входит вынесение суждений о глубоких разногласиях, которые раскололи Испанию в 1936 году», и его главным интересом было «выяснить, в какой степени в стране соблюдается принцип верховенства закона в период с 1936 года по настоящее время». Неудивительно, что с учетом сильной склонности режима к упрощенным ускоренным делопроизводствам и спецсудам – особенно после создания в 1958 году Военно-юридического совета по делам антигосударственной деятельности (JEMAE), принятия нового декрет-закона о военном мятеже, бандитизме и терроризме в сентябре 1960 года, а также начала судебного процесса над Энрике Тьерно Гальваном в 1961 году – выводы доклада были недвусмысленны:

«Постоянное использование в Испании военной юрисдикции в мирное время для пресечения преступлений, которые в обычных условиях рассматриваются гражданскими судами, является тревожным нарушением принципов верховенства закона».

Такому холодному душу для франкистских притязаний как на возможную ассоциацию с ЕЭС, так и на признание Испании в качестве правового государства, какой она была согласно своей декларации 1957 года, было очень трудно противостоять. У Международной комиссии юристов (CIJ) не было министра иностранных дел, у которого можно было бы потребовать объяснений, у него не было посла, которого можно было бы вызвать на консультацию, и не было торговых отношений, разрывом которых можно было бы пригрозить[835].

Неудивительно, что и CIJ, и само ЕЭС представляли собой яркие примеры игроков нового типа, все чаще присутствующих на арене международной политики. Они были ответом на бездействие национальных правительств, где государственный интерес подавлял демократический под личиной обязательств в сферах экономики, торговли или безопасности. В противостоянии государству весь этот гражданский активизм, вместе с некоторыми влиятельными политиками западных стран, стремился расширить границы возможного. Он делал это, с одной стороны, сверху, продвигая развитие наднациональных институтов, менее привязанных к ежедневной ситуации и потому способных задавать общие правила участия, соответствующие принципам представительности и демократии[836]. С другой стороны, расширение происходило снизу, благодаря созданию неправительственных организаций (НПО), признанных формой «дипломатии второго пути» после их включения в Устав ООН, экономический и социальный совет которого занялся их нормативизацией в 1950 году. В результате они окончательно утвердились как лоббистские группы, ориентированные на защиту конкретных дел транснационального характера[837].

Для неправительственных организаций, занимающихся защитой прав человека, теперь с опорой на Декларацию ООН 1948 года, было особенно актуально реагировать на происходящее в Португалии Салазара и Испании Франко. Настоящие аномалии западноевропейского мира, иберийские диктатуры позволяли не ограничиваться критикой нарушений и несправедливостей, имевших место в советском блоке, как это делала, например, CIJ в первые годы своей деятельности. Тем самым укреплялся авторитет таких организаций как действительно независимых. Более того, разоблачения репрессивных практик в Испании и Португалии позволяли провести линию преемственности с гражданской мобилизацией 1930-х годов, важнейшим историческим основанием, необходимым для вовлечения нового поколения активистов. Неслучайно в зарождении Amnesty International[838] (AI) ключевую вдохновляющую роль сыграла именно кампания «Призыв к амнистии в Испании», инициированная в Великобритании в августе 1959 года группой общественных деятелей, среди которых были коммунистка Айлин Тёрнер и историк Хью Тревор-Ропера. Их инициатива, приуроченная к двадцатилетию окончания гражданской войны и совпавшая с миссиями наблюдателей на судебных процессах над участниками прошлогодних забастовок, подверглась критике за «левый уклон», что лишь отразило живучесть франкистской интерпретации конфликта среди консервативных европейских СМИ. Однако кампания быстро расширилась и охватила политических заключенных не только в Испании и Португалии, но и в Греции, где, например, уже много лет содержался в заключении лидер Коммунистической партии Тони Амбатиэлос, участник гражданской войны. Компании удалось добиться первых освобождений, например поэта-коммуниста Маркоса Аны в ноябре 1961 года. Весь этот импульс был подхвачен Питером Бененсеном, который при создании AI использовал формулу «узник совести», позволившую избежать обвинений в политической предвзятости. Amnesty International неизменно включала франкистскую диктатуру в каждый из своих отчетов[839].

Наряду с организациями по защите прав человека одними из первых транснациональных сообществ, выделивших франкистскую Испанию среди своих основных направлений деятельности, стали организации, занимающиеся защитой окружающей среды, такие как Международный союз охраны природы (UICN), действовавший под эгидой ЮНЕСКО. Это произошло, поскольку изначально связанное в основном с локальными интересами природоохранное движение также сделало скачок в сторону логики глобального мышления в соответствии с мировым ростом сектора услуг, расширением городских агломераций и механизацией сельского хозяйства, процессами, от которых Пиренейский полуостров вовсе не был в стороне. Напротив, накопленное в годы автаркии отставание режим стремился компенсировать с помощью агрессивного внедрения политики развития, аналогичного той, что проводилась в других странах Европы, но в более ускоренном темпе и, что особенно важно, без тех правовых норм, механизмов контроля и участия гражданского общества, которые существовали в демократических государствах.

Разумеется, у технократической трансформации ландшафта и методов ведения сельского хозяйства были и свои положительные аспекты. Именно через их призму и воспринимало эти изменения большинство населения, особенно в той мере, в какой они способствовали улучшению нестабильного экономического положения тех провинций страны, которые раньше были обречены на нищету. Задуманное на рубеже веков и выношенное в годы диктатуры Примо де Риверы и Второй республики (даже если всю славу присвоила себе франкистская диктатура), строительство крупных гидротехнических проектов и расширение ирригационных систем начало приносить плоды уже с середины 1950-х годов. Под опекой Национального института колонизации (INC) и в рамках специальных законодательных инициатив, таких как План Бадахос (1952), План Хаэн (1953), а позже и План Тьерра-де-Кампос (1965), освоение этих земель, приобретенных государством, как правило, после щедрейших компенсаций традиционным латифундистам, осуществлялось через создание знаменитых колонизационных деревень[840]. Эти новые населенные пункты, многие из которых гордо носили в названии дополнительное имя «Каудильо»[841], после тщательного отбора заселялись семьями, которым вручались дом и участок земли. Однако и жилье, и участок необходимо было выкупать и обрабатывать в рамках крайне вертикальной модели социальной организации.

К 1971 году по этой модели переселили порядка 50 000 семей. Они были расселены практически по всей территории Пиренейского полуострова, половина из них между Андалусией и Эстремадурой, при этом со значительным присутствием в символически важных регионах, таких как Лос-Монегрос в Арагоне и болотистые места Ла-Манчи-Умеда. Для этого было построено примерно триста новых поселений, вроде Вегавиана, Мираэльрио и Каньяда-де-Агра, спроектированных выдающимися архитекторами – в частности, Хосе Луисом Фернандесом дель