Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма

Чтобы окончательно омрачить фон режима, 7 и 8 июня 1962 года в Мюнхене состоялся IV Конгресс Международного европейского движения – координирующей организации, давшей импульс к началу процесса европейской интеграции, – созванный с целью выработки общей позиции перед вопросом расширения объединенной Европы. Выделялось участие испанской делегации, а главное – ее столь необычный, но обнадеживающе демократический состав, благодаря которому это событие вошло в историю под названием, которым его наградила франкистская пресса: «мюнхенский сговор». Драматичность этого названия ясно давала понять, что на карту поставлено не что иное, как непосредственный характер отношений между Испанией и Западной Европой, уже демонстрировавшей масштабность своего интеграционного проекта. Диктатура отлично осознавала потенциальные последствия, и именно поэтому, как упоминалось ранее, «Письмо Кастиэльи», направленное несколькими месяцами ранее, содержало просьбу о «форме ассоциации, которая в перспективе могла бы привести к полноправной интеграции» в ЕЭС. Режим, учитывая свои интересы и опираясь на прецедент Плана стабилизации, стремился подать все это в сугубо технократических терминах: дескать, прохождение ряда этапов позволит «испанской экономике привести себя в соответствие с условиями Общего рынка».

И наоборот, как прекрасно знали все и каждый из вовлеченных участников, то, что решалось с франкистской кандидатурой, было вовсе не только вопросом торговых отношений: речь шла о политическом решении с глубокими дипломатическими последствиями и способном создать опасный прецедент. Если судить с точки зрения последующего развития европейских институтов, кажется немыслимым, что диктатура вообще могла питать хоть какие-либо надежды на одобрение своей заявки. Однако ЕЭС все еще находилось в зачаточном состоянии. Критерии вступления в организацию еще не были окончательно определены, и, хотя было почти очевидно, что такие ее члены-основатели, как Бельгия и Нидерланды, воспользуются своим правом вето, нужно вспомнить 1945 год, когда тоже казалось безумным, что франкистский режим когда-либо сможет войти в Организацию Объединенных Наций. На всякий случай Министерство иностранных дел готовилось вновь прибегнуть к хорошо зарекомендовавшей себя тактике свершившихся фактов. Первым шагом в этом направлении стало подписание ряда технических протоколов о взаимопонимании на техническом уровне – в сфере культурных отношений, патентов, юридического сотрудничества, – что автоматически означало участие представителей франкистского режима в многочисленных международных встречах в качестве наблюдателей.

Эти маневры вызвали серьезную тревогу в рядах убежденных сторонников Европы в изгнании, которые, как никогда ранее, думали, что «последней надеждой на демократическую Испанию остается Европа», – как утверждал Энрике Адроэр Хиронелья, генеральный секретарь Испанского федерального совета Международного европейского движения (MEI), председателем которого был все еще пользующийся авторитетом западных дипломатов Сальвадор де Мадариага. Чтобы противодействовать режиму, на основе кропотливой работы, проделанной еще в 1957 году по сближению различных политических сил – либералов, социалистов, христианских демократов, а также баскских и каталонских националистов, – возникла идея организовать встречу между проевропейскими организациями не только в изгнании, но и внутри самой Испании. Среди последних были, например, крошечная Социал-демократическая партия действия Дионисио Ридруэхо и уже упомянутая AECE под руководством Хосе Марии Хиль Роблеса. На самом деле этот проект во многом стал продолжением переговоров 1948 года между самим Роблесом и Индалесио Прието – к слову, последний скончался всего через два дня после отправки «Письма Кастиэльи», словно подчеркивая символизм момента. Как и тогда, участники молчаливо принимали возможность восстановления монархии: генеральный секретарь социалистов Родольфо Льопис в беседе с Хоакином Сатрустеги «вне протокола» подтвердил, что если Хуан де Бурбон поспособствует «мирному переходу к демократии, ИСРП поддержит корону»[829]. При этом КПИ, вызывавшая единодушное отторжение у всех участников, была полностью исключена из процесса. Как бы то ни было, собравшись в Мюнхене за несколько дней до начала самого конгресса, все эти разнородные силы пришли к консенсусной резолюции. В ней, как в целом, так и конкретно применительно к «испанскому случаю», утверждалось, что вступление в ЕЭС возможно только при наличии «подлинно представительных и демократических институтов […] отмены государственной цензуры […] признания индивидуальности различных естественных сообществ […] свободы профсоюзов […] и политических партий». И все это исключительно «при обязательстве отказаться от любого насилия».

Если способность достигнуть консенсуса и представить совместную резолюцию уже сама по себе посылала мощный сигнал международному сообществу, то с точки зрения внутренней политики Мюнхен означал настоящий вызов самой основе франкистской диктатуры, системе, основанной на разделении испанского общества на граждан первого и второго сорта. Несмотря на постоянное отсутствие КПИ, впервые стало возможно представить себе путь к преодолению раскола между победителями и побежденными в гражданской войне. И не через подчинение и ассимиляцию, которые еще в 1940 году предлагал сам Ридруэхо на встрече в Эскориале и повторял в своих статьях спустя десятилетие, а путем подлинного примирения.

Тем временем, разумеется, режим не сидел сложа руки. Получив предупреждение о подготовке соглашения, он активизировал свою внешнеполитическую машину, которая выделила группу дипломатов и направила ее на конгресс. Группу возглавил маркиз Вальдейглесиас, Хосе Игнасио Эскобар Киркпатрик, который в то время руководил испанским отделением Европейского центра документации и информации (CEDI). Искусно посеяв сомнения в независимости проекта резолюции среди консервативных делегатов, все еще придерживающихся стратегии невмешательства, франкистскому посольству удалось заблокировать его включение в выводы конгресса. Тем не менее резолюцию все же удалось представить на пленарном заседании благодаря Сальвадору де Мадариаге, который напомнил, что точно так же, как и во время войны в Испании, речь идет вовсе не о вмешательстве, а о принципе: «то, что сегодня у меня, завтра будет у тебя».

«Разумеется, ни одна европейская нация не станет тратить время на вмешательство в мелкие подробности внутренней жизни других стран. Но разве Европа не должна считать принципиально важным, чтобы общественная жизнь протекала в условиях полной свободы для всех ее членов? […] Если вы терпите тирана хотя бы в одной части Европы, будь то Испания или Югославия, кто даст вам гарантию, что завтра он не попытается покуситься и на вашу свободу, например оказывая дипломатическое и консульское давление, чтобы в ваших парламентах не обсуждались определенные темы и не выносились резолюции?»[830]

Ответ на всю это совокупность вызовов был поистине франкистским. Во-первых, в вопросе институционализации режима Франко совершил маневр, достойный босса мафии Тони Сопрано, который, едва выйдя из больницы, ощутил необходимость устроить демонстрацию силы, чтобы напомнить всем, кто здесь хозяин и кто задает темп. Как мы упоминали ранее, 10 июля 1962 года Франко провел перестановки в правительстве и назначил заместителем председателя не кого-нибудь, а самого Муньоса Грандеса. Без сомнений, это назначение служило сигналом для штурманов монархизма как в Испании, так и в изгнании, чьи порывы реставрировать монархию теперь оказывались под тенью угрозы регентства во