Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма

продвижение автотранспорта как основного средства передвижения людей и грузов. Эта мировая тенденция была закреплена Законом о межштатных и оборонных автомагистралях в США, принятым администрацией Эйзенхауэра в 1956 году[810].

Сочетание административной рационализации, реформы трудовых отношений и процесса стабилизации выложило дорожку к необычайному росту, который пережила испанская экономика в 1960-е годы. Безусловно, стартовые позиции были весьма скромными – в 1960 году ВВП на душу населения составлял лишь около 40 % от среднего показателя в Италии, Франции и Федеративной Германии. Но в течение следующего десятилетия ни одна другая страна ОЭСР, за исключением восставшей из пепла Японии, не демонстрировала более высоких годовых темпов роста – порядка 7 % вплоть до 1973 года. К тому времени разрыв значительно сократился, и уровень доходов в Испании достиг примерно 70 % от среднего показателя стран Европейской рыночной зоны[811].

Этот период экономического роста был, по сути, логичным продолжением и проекцией процесса, охватившего Западную Европу в 1950-е годы, и, безусловно, основывался на применении тех же рецептов. Даже само его наименование, «испанское экономическое чудо» или «золотой век», явно отсылало к аналогичным явлениям в других уголках Старого Света, где говорили о «немецком экономическом чуде» (Wirtschaftswunder) или о «Славном тридцатилетии» во Франции в период с 1945 по 1975 год. Однако, хотя использование подобных эпитетов вполне понятно для тех, кто знает эту эпоху не понаслышке, оно, по крайней мере на наш взгляд, не вполне уместно для академической историографии. Сознательно или нет, такой ярлык порождает ложное равенство между преобразованиями, произошедшими в странах Европейского экономического сообщества, где они шли рука об руку с демократическими методами, и опытом Испании, который был вынужден пройти через препятствия и барьеры, которые ставила диктатура.

Автограф «Сида»

Начиная с середины 1960-х годов стабилизация стала приносить обнадеживающие результаты. Призрак государственного дефолта был окончательно отогнан, темпы притока иностранных инвестиций стремительно росли, а количество туристов почти удвоилось по сравнению с предыдущими пятью годами, превысив отметку шесть миллионов человек в год. Вероятно, нельзя найти лучшего отражения этой привлекательности, вызванной сочетанием скромных трат с природным и культурным разнообразием, чем растущий интерес со стороны голливудских киностудий. Обеспеченные защитой двусторонних соглашений, они все чаще искали площадки на Пиренейском полуострове.

Среди всех кинопроектов тех лет ни один не вызвал такого ажиотажа, как «Эль Сид» (1961) – эпическая драма режиссера Энтони Манна, в которой он снял сразу двух суперзвезд, находившихся на пике своей славы: Софию Лорен и Чарлтона Хестона. Продвижение образа Родриго Диаса де Вивара не было анекдотичной пародией на Дон Кихота: речь шла об открытии и декларировании перед мировой публикой героического, романтического и пронизанного духом крестового похода образа Испании – очень во вкусе диктатуры[812]. В особенности персонаж понравился самому Франко, который хотел видеть в себе отражение такого мифического воителя. Это было понятно еще в Мадриде в 1939 году и подтверждено в 1955-м, когда Франко открыл в Бургосе памятник Кампеадору, заявив при этом с характерным полунамеком: «В это памятнике сокрыта великая тайна главных испанских эпосов»[813]. В контексте вживания в свою роль в фильме Чарлтон Хестон лично встретился с крупнейшим мировым специалистом по образу кастильского рыцаря, великим филологом Рамоном Менендесом Пидалем, которого впоследствии пригласили на съемки в качестве исторического консультанта. К команде присоединился и молодой Феликс Родригес де ла Фуэнте, отвечавший за реконструкцию соколиной охоты. В ноябре того же 1960 года кандидат на Нобелевскую премию Менендес Пидаль согласился, надо полагать, по личной просьбе Кармен Поло и при финансовой поддержке Жоана Марча, передать его рукописный экземпляр «Песни о моем Сиде» в дар Национальной библиотеке Испании[814].

Таким образом, в преддверии масштабных торжеств по случаю празднования двадцатипятилетия Национального движения и 25-й годовщины возведения генерала Франко на пост главы государства режим едва ли мог скрыть свое удовлетворение[815]. Экономическая ситуация улучшалась, Наварро Рубио анонсировал создание будущих Планов развития, а сам Франко снова напоминал: «Тот, кто взял на себя бремя каудильо, никогда не может рассчитывать ни на замену, ни на отдых». Даже девяностолетний Рамон Менендес Пидаль, последний из людей ушедшей эпохи, казалось, смирился с положением вещей. С этим исчезала и последняя тень угрозы режиму со стороны Института свободного образования, который, как мы видели, продолжал чтить память своих ушедших деятелей, но был не способен выигрывать битвы без них.

И все же совсем скоро череда событий, как внутренних, так и внешних, продемонстрировала, до какой степени идол и его система стояли на глиняных ногах. Первый тревожный звонок прозвучал перед Рождеством 1961 года и был связан с одним из любимых Франко способов проведения досуга – охотой. Но не той охотой, которую воспевал Мигель Делибес как символ суровой жизни сельской Испании: «Подъем ранним ненастным утром, изнурительные переходы и холодные перекусы среди враждебной природы», – а охотой как спектаклем, светским мероприятием и разыгрыванием социального статуса[816]. Прекрасное отражение менталитета мещанина, возомнившего себя монархом, охота в этом обличье приобрела огромное значение в распорядке дня каудильо. Она превратилась в обязательный элемент социальной жизни диктатуры: предприниматели, льстецы и оппортунисты соперничали за организацию дорогостоящей загонной охоты, стремясь получить несколько заветных минут доступа «к сильным мира сего», заключить выгодные сделки с министрами и генеральными директорами, плести политические интриги и засветиться на страницах светской хроники. Этот мир с блестящей точностью изобразил Луис Гарсиа Берланга в фильме «Национальное ружье» 1978 года.

24 декабря охотничье ружье Франко было не «национального», а британского производства. Дробовик марки Purdey взорвался в руках диктатора, когда он охотился на голубей на холмах, окружающих дворец Эль-Пардо. Но, несмотря на то что инцидент не перешел во что-то серьезное – полученные раны не ставили под угрозу жизнь каудильо, а первоначальное медицинское заключение с неудачной формулировкой «перелом фаланги» было оперативно откорректировано, – этого было достаточно, чтобы вызвать настоящую панику в правящем классе. Для многих этот эпизод стал болезненным осознанием того, что Франко не бессмертен. Более того, ему было уже почти семьдесят лет, а процесс институционализации режима так и оставался незаконченным и прерывистым. Коллегиальные органы, предусмотренные Законом о преемственности поста главы государства 1947 года, гарантировали теоретически возможность выдвижения кандидатуры на титул короля или регента в кортесах. Однако было очевидно: быть номинированным при жизни Франко означало получить фактически обязательный знак одобрения, необходимый для принятия всеми группами внутри националистической коалиции. Находились даже те, кто спекулировал возможностью покушения. Никаких улик в пользу этой версии не существовало, но если бы она оказалась правдой, это подтвердило бы пророческий дар Макса Ауба, который всего за несколько месяцев до происшествия написал рассказ «Подлинная история смерти Франсиско Франко». В этом восхитительном произведении мексиканский трактирщик Игнасио Хурадо Мартинес, уставший от необходимости выслушивать в своем