Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма

оригинальная технократическая триада имела многочисленные связи с FET и JONS. Так, Лопес Родо числился членом «Дела» еще с октября 1939 года. Наварро Рубио был прокурором в кортесах от профсоюзов и также входил в состав ACE. А к их аналитическому центру – Испанскому институту политических исследований (IEP)[777] – с 1943 года принадлежал Альберто Уйастрес. Этот же эклектичный характер воспроизводился и в следующих поколениях политического класса диктатуры. Это вполне объяснимо, учитывая, что университетская система страны не обладала неограниченными возможностями для подготовки будущих управленцев, и поэтому лучших студентов активно опекали, в результате чего устанавливались связи практически со всеми группами селектората.

Таким образом, в случае самого Фуэнтеса Кинтаны Национальная ассоциация католических пропагандистов пыталась привлечь его через Федерико Сильву Муньоса, будущего министра общественных работ (1965–1970), который сделал его своим ассистентом на кафедре экономики и, заметив: «Не думаю, что ему чужды политические амбиции», предложил вступить в ассоциацию. Однако это не увенчалось успехом, поскольку он уже состоял в «Опус Деи», откуда позже ушел, чтобы вступить в ряды сторонников Хавьера Конде и Института политических исследований (IEP)[778]. Подобные перекрестные назначения были распространенным явлением в мире административного права – Фернандо Гарридо, Хосе Луис Вийяр Паласи и Луис Хордана де Позас, – и, что немаловажно, в управлении радио и телевидением, через которые прошли такие гибридные персонажи, как Хесус Апарисио Берналь, Рафаэль Орбе Кано и молодой Адольфо Суарес, которых спонсировал Фернандо Эрреро Техедор, заместитель генерального секретаря Движения, фалангист и человек «Опус Деи»[779].

Логично, что напряженность между ядром Движения и технократами возникала не из-за самих проводимых реформ, как это часто утверждается. Какой смысл был фалангистам выступать против повышения эффективности того, что в конце концов являлось их собственным государством? Как гласил лозунг Муссолини: «Всё в рамках государства, ничего вне государства, ничего против государства»[780] – и административная рационализация как раз служила этой формуле. Кроме того, они не высказывались против умеренной либерализации экономической системы, особенно после ухода Хирона де Веласко из министерства. Фактически, когда Наварро Рубио и его команда в министерстве разослали опросник о своих планах реформ основным институциональным акторам страны, как Институт политических исследований (IEP), который еще в 1939 году выступал за возможность получения внешнего займа, так и Общество экономических исследований (OSE) выразили однозначную поддержку реформам. Противоположную позицию заняли Хуан Антонио Суансес и другие руководители Национального института промышленности (INI)[781].

Проблема, таким образом, заключалась в том, чтобы определить, кто будет контролировать внедрение этих реформ и, следовательно, сможет извлечь из них политическую выгоду. Пользуясь словами Макса Вебера: «Вопрос всегда в следующем: кто управляет существующим бюрократическим аппаратом?»[782] Для фалангистов в соответствии с законодательными проектами Арресе именно Секретариату генерального Движения (SGM) надлежало осуществлять координацию, его доктринальным органам – адаптировать идеологический дискурс диктатуры, а Обществу экономических исследований – взять на себя принятие решений в экономике. Технократы, напротив, предполагали сосредоточение власти в аппарате Президиума, при политической поддержке со стороны Карреро Бланко, который становился их главным покровителем. Оттуда задачи управления государственными делами должны были перейти к ряду корпоративных институтов, находящихся в государственной собственности – модели, близкой к португальскому Новому государству или Rechtsstaat, продвигаемому наиболее консервативными секторами в Германии, оба из которых оказали сильное влияние на Лопеса Родо[783]. Реализация такого способа управления означала практически полное отстранение Движения как канала политического участия и посредника между государством и обществом.

Точно таким же образом возникали разногласия вокруг вопроса о преемственности. Как мы знаем, предпочтения фалангистов склонялись к регентству, хотя монархическое решение тоже представлялось им приемлемым, но при условии, что процесс передачи власти будет проходить под контролем Национального совета. Члены «Опус Деи» под протекцией Карреро выступали за установление той самой «традиционной, католической, социальной и представительной монархии», о которой говорилось в Законе об основополагающих принципах Национального движения 1958 года, поскольку считали ее более соответствующей национальной традиции и логическим продолжением режима 18 июля[784]. Их согласие в вопросе преемственности стало одним из немногих факторов, придавших технократической группе внутреннюю сплоченность, несмотря на личное соперничество между Наварро Рубио и Лопесом Родо. Кроме того, именно это стало глубоким отличием их взглядов от правовой монархии, они выступали за преемника «с титулом короля», свободно «назначенного» каудильо[785].

В силу всего изложенного едва ли можно рассматривать формирование кабинета министров в феврале 1957 года как форму всеобъемлющего переосмысления диктатуры и традиционного баланса сил в ней. По самой своей природе режим был не способен на внезапную трансформацию своей политической динамики. Таким образом, в 1957 году были лишь заложены основы постепенного процесса перемен, который во многом был обусловлен обстоятельствами и окончательно оформился лишь при так называемом однородном правительстве 1969 года и к тому же не носил необратимого характера, поскольку в последние месяцы жизни диктатора был скорректирован в сторону фалангистской линии[786].

Прежде всего, как он доверительно писал верному Пакону, Франко по-прежнему воспринимал формирование Совета министров как распределение квот между различными силами националистической коалиции, возникшей в результате гражданской войны. Просто после потрясений предыдущего года он, казалось, был настроен способствовать определенной смене поколений. Но эти устремления абсолютно не предполагали, даже чисто риторически, принятия формулы «деидеологизированного» или «нейтрального» государства, которая впоследствии обрела успех. На самом деле следует помнить, что тринадцать из семнадцати членов правительства активно декларировали свой ветеранский статус, многие из них имели государственные награды. Речь шла не о том, чтобы исключить определенные группы влияния из уравнения, а о выборе внутри этих групп лиц с меньшим политическим весом и большей степенью специализации[787].

В этом смысле назначение таких экспертов, как Наварро Рубио и Альберто Уйастрес, на экономические портфели нельзя было рассматривать как абсолютную новинку, поскольку Франко всегда прибегал к использованию технических кадров для выполнения подобных функций; в соответствии с университетской структурой страны и их политической надежностью, как правило, это были инженеры или государственные юристы. Первоначально, как мы уже видели, эти министры-технократы не имели «ни связной теоретической модели, ни общей интегрированной политики», поэтому в течение следующих месяцев они занимались этими вещами[788]. Со своей стороны, фалангистское ядро Движения сохраняло не меньше четырех министерств, хотя и теряло вес в качественном отношении, поскольку его также подталкивали к специализации, в его случае на социальных вопросах. Об этом свидетельствует назначение Хосе Солиса Руиса на пост генерального секретаря Движения (SGM), полностью отождествленного с его деятельностью в профсоюзной сфере – он был национальным делегатом Организации синдикальной структуры (BOO) с 1951 года, – а также то, что Хосе Луис Арресе, чье пребывание в правительстве стало взаимным жестом в адрес партийного актива после отклонения его проектов, получил новое Министерство жилищного строительства. Это министерство было