Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма

могло бы состояться без этих примерно пятисот миллионов долларов внешней помощи. Эта сумма была эквивалентом половины всех доходов, которые на тот момент получало государство за полный фискальный год. Имплицитное признание этого обстоятельства, а также благожелательного положения франкистского режима среди его международных партнеров, таких как Пер Якобссон и Габриэль Феррас, управляющий директор и ответственный за Европу в МВФ соответственно, отражено в преамбуле Плана стабилизации. В ней говорилось о слиянии с «развитием мировой экономики, особенно экономики западных стран, в чьи экономические сообщества интегрирована Испания», и, соответственно, принимались «обязательства» как «полноценного члена ОЕЭС».

В том же смысле «успех испанского Плана стабилизации», но прежде всего тот факт, что он был «реализован в сотрудничестве с международными организациями», вскоре стал использоваться Фернандо Марией Кастиэльей – еще одним ключевым игроком в переориентации экономической политики, хотя обычно его фигура опускается в нарративах об экономическом развитии, – чтобы попытаться достичь следующей международной цели режима: сближения с Европейским экономическим сообществом (ЕЭС). Действительно, этот «обнадеживающий опыт» стал стержневым аргументом письма, которое министр иностранных дел направил председателю Совета министров ЕЭС Морису Кув де Мюрвилю 9 февраля 1962 года, в котором он просил «от имени моего правительства начать переговоры с целью обсудить возможные отношения моей страны с Европейским экономическим сообществом». Однако, как мы увидим, и к счастью для демократического будущего Иберийского полуострова, процесс интеграции в Европу, который, будучи успешным, означал бы окончательную политическую нормализацию франкистской диктатуры, должен был пойти совершенно другими путями[797].

Что касается конкретного содержания Плана стабилизации, то три направления деятельности явно выделялись над остальными, и на первом месте стояли меры в сфере финансово-кредитной политики. И снова в ней не было ничего по-настоящему оригинального, поскольку распад Европейского платежного союза, запланированный на декабрь 1958 года, обязывал все национальные валюты в Европе пересмотреть свою конвертируемость по отношению к доллару и отказаться от систем мультивалютных обменов. В этом контексте произошла еще одна волна девальвации национальной валюты, начавшаяся в 1957 году, проведенная по образу и подобию процентных ставок, предусмотренных Планом Пине – Рюффа, который привел к созданию нового французского франка. Курс был установлен на уровне шестидесяти песет за доллар – примерно в пять раз больше, чем в 1948 году. Одновременно Банк Испании, национализированный в 1962 году, повысил процентные ставки и сократил объемы банковского кредитования, в то время как Министерство финансов прекратило постоянное прибегание к выпуску государственных облигаций как основному источнику производства денежной массы[798].

Во-вторых, произошла определенная либерализация торговли. Во внутреннем рынке было упразднено множество контролирующих органов, и, хотя государство сохранило за собой возможность вмешаться, оно предоставило частной инициативе значительную свободу действий. Что касается международной торговли, было принято решение заменить неэффективную систему индивидуальных импортных лицензий новым единым таможенным тарифом, первым после знаменитой протекционистской «китайской стены», утвержденной Франсеском Камбо в 1922 году. Так называемый «тариф Уйастреса», введенный в 1960 году, был во многом результатом работы сотрудников Таможенной технической школы, а в частности человека, ставшего министром промышленности в будущем, когда Испания начнет переходить к демократии, Карлоса Переса де Брисио. Превосходный знаток работы международных экономических организаций, с 1955 года он занимал пост председателя Комитета номенклатуры Совета таможенного сотрудничества в Брюсселе. По его указаниям тариф вводился с довольно высокими ставками, чтобы обеспечить адаптацию наименее конкурентоспособных отраслей промышленности после «стольких лет комфортной, но разрушительной автаркии», – что было поздним отражением влияния каталонского хлопкового лобби, – чтобы в дальнейшем сильно снизить уровень протекционизма таким образом, что к концу 1963 года франкистская Испания уже была в состоянии подписать протокол о присоединении к Генеральному соглашению по тарифам и торговле (ГАТТ)[799].

Третьим столпом, на котором основывался План стабилизации, была нейтрализация препятствий на пути получения иностранных инвестиций. В отличие от многочисленных рамок в прошлом, с этого момента иностранному капиталу разрешалось составлять до половины объема инвестиций в одну испанскую компанию в дополнение к щедрой ставке на репатриацию дивидендов.

Существуют представления об этой политике, согласно которым речь якобы шла лишь о возвращении к базовой рациональности в экономике, которой следует придерживаться просто по определению. Но такие представления иллюзорны; эти меры – точно так же, как и жесткие ограничения в прошлом – были напрямую обусловлены позиционированием режима к внутренней и внешней ситуации. К концу 1950-х годов было уже вполне очевидно не только то, что франкистская диктатура не собирается ни с кем воевать, но и отсутствие угрозы со стороны окружающих стран, чья собственная ситуация диктовала необходимость максимально открыть финансовые двери – по крайней мере, по двум взаимодополняющим причинам. С одной стороны, в результате процессов деколонизации империй и последующей за ней репатриации капиталов, а также благодаря собственной динамике экономического развития европейские инвесторы располагали высокой ликвидностью и нуждались в новых территориях для вложений. Именно поэтому, с другой стороны, как мы уже отмечали выше, франкистская Испания представлялась идеальным направлением: благодаря своему географическому положению на периферии континента, отсутствию экологического или культурного законодательства и прежде всего тому, что консолидировавшаяся диктатура гарантировала стабильность, отсутствие забастовок, низкие траты на рабочую силу и высокую, не облагаемую налогами прибыль.

Полное отсутствие демократических принципов и требований политической компенсации в обмен на осуществление таких инвестиций в свое время получило огласку со стороны различных секторов гражданского общества. На слушаниях в Комиссии Сената США по иностранным отношениям (USFRC) организация Committee for a Democratic Spain (Комитет за демократическую Испанию), созданная по инициативе активистки Фриды Кирквей из Международной лиги женщин за мир и свободу, с горечью заявила: «Без иностранных денег режим бы рухнул, а единственными возможными источниками наличных были Америка и страны ОЕЭС»[800]. Аналогичный анализ провел британский журналист Ян Гилмор на страницах журнала The Spectator: «Если демократия не считает своей обязанностью попытаться устранить тиранию, то по крайней мере она должна отказаться от ее субсидирования и сохранения. Режим Франко сохраняется и субсидируется за деньги демократий»[801].

Конечно, главные сомнения относительно участия испанских компаний возникали не вокруг вопроса о соблюдении ими прав человека – несмотря на то что Европейский суд по правам человека, находящийся в ведении Совета Европы, был создан в январе того самого 1959 года, – а относились скорее к показателям рентабельности, таким как уровень производительности труда, остававшийся минимальным в сравнении с соседями по материку. И как могло быть иначе, задавался вопросом ветеран металлургии и коммунист Марселино Камачо, избранный в 1957 году профсоюзным представителем на заводе Perkins Hispania в Мадриде, при таких низких зарплатах и полном отсутствии стимулов к освоению новых технологий и методов производства?[802]

И снова речь шла не о том, что План стабилизации поставил перед обществом совершенно новый вопрос, или о том, что в испанском уравнении ранее отсутствовал международный аспект. Напротив,