Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма

не таким незначительным, как традиционно считается, по крайней мере в среднесрочной перспективе, поскольку оно не только касалось главной заботы широких слоев населения, но и позволило партии расширять городскую географию башнями социальных многоквартирных домов, каждый из которых был снабжен металлической табличкой с изображением ярма и стрел – настоящим девелоперским эквивалентом крестов павших в первые послевоенные годы, – что врезалось в коллективную память как якобы свидетельство заботы фалангизма о благосостоянии народных масс[789].

В свою очередь, традиционалисты сохраняли за собой юрисдикцию в Министерстве юстиции, возглавляемом Антонио Итурменди, тогда как уже отыгравший свою роль Мартин-Артахо уступал Министерство иностранных дел Фернандо Марии Кастиэлье, тоже важному представителю католического селектората, но прежде всего националисту, который всегда оставался близким к Движению. Последнее, но не менее важное: увеличивалось присутствие военных министров – как каждый раз, когда предстояло столкнуться с относительно нестабильной ситуацией. В этом отношении особенно следует отметить назначение на пост министра внутренних дел еще одного верного соратника каудильо, бывшего генерального директора Гражданской гвардии Камило Альонсо Веги, чья утонченность в поддержании священного общественного порядка – благодаря новому фундаментальному закону о репрессиях, принятому в июле 1959 года, – принесла ему в народе прозвище «Дон Камуло»[790].

Безусловно, большинство этих назначений было инициировано Карреро Бланко, который к тому моменту уже решил выйти из тени, занимаясь контролем над кризисами, и стремился взять политическую инициативу в свои руки и курировать окончательную институционализацию режима. В этом направлении министр-субсекретарь, несомненно, способствовал выходу из правительства всех, кто по старшинству или символической значимости продолжал оказывать определенное влияние на Франко; в случае Арресе пришлось дождаться его отставки в 1960 году. Кроме того, впервые он располагал собственной политической клиентурой, выстроенной вокруг аппарата Президиума правительства и экономических министерств, с которыми он действовал скоординированно, несмотря на то что их интересы совпадали далеко не во всем[791].

Укрепление политических позиций ставшего после повышения вице-адмиралом Карреро, но также и ограничения, установленные ему самим Франко, проявились в реформах бюрократического аппарата: в декрете-законе о реорганизации Центральной администрации государства и дополняющем Законе о правовом режиме, сопровождавших формирование нового правительства. С помощью этих положений, незаметно и без длительной процедуры, необходимой для принятия основных законов, Карреро Бланко и Лопес Родо внедряли важные изменения в функционирование исполнительной власти. С одной стороны, они ставили заместителя министра при Президиуме на более высокий уровень, чем в остальных министерствах, поскольку он брал на себя задачи по глобальной координации и мог возглавить ключевую Делегированную комиссию по экономическим вопросам. С другой стороны, закладывалась возможность, что эта должность в будущем может быть преобразована в пост премьер-министра, поскольку в соответствии со вторым законом проводилось различие между административными прерогативами главы государства[792] и председателя правительства[793].

Начиная с давно минувших дней мировой войны Франко всегда выступал против того, чтобы допустить кого-либо, способного умалить его роль арбитра. Однако на этот раз он согласился, чтобы министр-секретарь взял на себя эти новые функции – так же как вскоре согласился пожертвовать и автаркическим протекционизмом, – руководствуясь своей уверенностью в отсутствии у Карреро личных политических амбиций, а также в качестве необходимого шага для адаптации к обстоятельствам конца 1950-х годов. Разумеется, он сделал это, зная, что может в любой момент дать заднюю, что и продемонстрировал позже, назначив генерала Муньоса Грандеса вице-председателем правительства в 1962 году.

Еще один день в офисе Бреттон-Вудс. План стабилизации

Предшествовавшая налоговым и административным реформам правовая архитектура новой экономической политики была полностью утверждена Планом стабилизации. Несмотря на сложившееся четкое восприятие этого плана в массовом сознании как события исключительно франкистского характера, на самом деле его суть заключалась во включении испанской экономики в международную систему[794].

Как отмечается в специализированной литературе, меры, представленные в кортесах в июле 1959 года министрами Уйастресом и Наварро Рубио, в точности соответствовали тому же рецепту бюджетной строгости и либерально-капиталистической ортодоксальности, которые институты Бреттон-Вудской системы предписали практически всем странам западной сферы влияния. Неслучайно всего тремя годами ранее, при консультациях как с Международным валютным фондом (МВФ), так и с американскими дипломатами, националистическая Боливия утвердила Декрет о денежной стабилизации – План Эдера, – а диктатура генерала Стресснера в Парагвае реализовала аналогичную программу через Центральный банк страны. Не решив вопрос о преемственности собственного режима, в 1958 году президент Артуро Фрондиси объявил о запуске Плана стабилизации и развития для Аргентины, недавно присоединившейся к МВФ и Всемирному банку, институтам, которые также оказывали сдержанное, но постоянное давление на Францию, чтобы в декабре того же года новоучрежденная Пятая республика под руководством де Голля осуществила собственную программу стабилизации и развития, получившую название План Пине – Рюэффа. Наконец, в апреле 1959 года Чили в результате консультационной миссии американской фирмы Klein-Saks тоже обязалась выполнить жесткую программу экономической стабилизации[795].

План испанских технократов, разработанный на основе ряда рекомендаций и встреч на высоком уровне с официальными лицами США, кульминацией которых стала встреча самого Франко с государственным секретарем Джоном Фостером Даллесом в декабре 1957 года, начал реализовываться по схеме, очень похожей на ту, что применялась в латиноамериканских республиках. И неудивительно: экономики этих стран страдали от тех же проблем – инфляция и дефицит платежного баланса, – которые угрожали усугубиться, если бы их экспорт сельскохозяйственной продукции пострадал в результате вступления в силу Общей сельскохозяйственной политики Европейского экономического сообщества. Однако франкистская Испания исходила из нескольких преимуществ: уже существующие в разных аспектах взаимозависимости с остальной Европой, географическая близость с ней, позволявшая обеспечить приток валюты за счет туризма и денежных переводов в результате массовой эмиграции, а также из большой развитой промышленной и энергетической базы. Все это обеспечило гораздо более успешную стабилизацию экономики и в конечном итоге позволило достичь результатов, сопоставимых в пределах возможностей страны с французским процессом, который рассматривался как основной ориентир в самых оптимистичных прогнозах.

На протяжении всего этого структурного переосмысления министерские команды франкистского режима пользовались отчетами и техническим инструктажем со стороны вышеупомянутых международных органов. В течение 1958 года Испания последовательно присоединялась или устанавливала сотрудничество со всеми ними: сначала с ОЕЭС, которая спустя три года, после вступления в нее США и Канады, преобразовалась в Организацию экономического сотрудничества и развития, затем с МВФ, которая находилась в Мадриде с консультационной миссией с февраля по март 1959 года, а также с Международным банком реконструкции и развития Всемирного банка. Ко всему этому добавлялись внеочередные кредиты, о которых Уйастрес договорился с Вашингтоном и американским частным банковским сектором[796].

Таким образом, хотя было бы преувеличением утверждать, что «мы стали проводить стабилизацию из-за границы», как утверждал сам Жоан Сарда, пытаясь тем самым смягчить политические противоречия, возникшие из-за того, что он работал на диктатуру, трудно представить, что оздоровление финансов страны