Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма

в Италии Муссолини – которые историк Ренцо де Феличе и оппозиционер Пальмиро Тольятти относили к периоду с 1929 по 1936 год, до ее вступления в период империалистической радикализации, – фашистский режим в значительной степени основывал свой публичный дискурс и успешную международную самопрезентацию на таких понятиях, как «социальный мир», «эффективность» и «экономическое процветание». Все это должно было контрастировать с либеральной эпохой, представленной как квинтэссенция беспорядка и конфликтов[751]. Об этом напоминала популярная поговорка: «С тех пор как Он у власти, поезда приходят по расписанию!»[752]

В контексте таких обнадеживающих прецедентов, если бы новые экономические меры испанской диктатуры оказались успешными, франкистским пропагандистам оставалось бы лишь снова и снова повторять один и тот же месседж, адаптированный к истории и национальным особенностям. Он состоял из нескольких частей. Во-первых, конечно, представление воплощающей хаос Второй республики в качестве контрпримера. Во-вторых, замена итальянской одержимости пунктуальностью на железных дорогах на открытие водохранилищ, способных смягчить «непрекращающуюся засуху». Вдобавок к этим двум частям, как напоминалось в самом законе-декрете, видимо, для собственного спокойствия партии: «Та высокая степень экономической гибкости, к которой мы идем, никоим образом не будет означать, что государство откажется от права и обязанности контролировать и стимулировать экономическое развитие страны». Таким образом обстояли дела, и именно попытка, уже в глубокие 1960-е годы, приписать успех деидеологизации режима, а не собственно его политическому содержанию и вызвала гневную бурю со стороны фалангистов.

На самом деле главным препятствием для экономической переориентации и сопутствующей ей модели политической легитимации были сомнения самого Франко: и то и другое противоречило его идеологическим принципам и армейскому менталитету. Так, в разгар октября 1957 года, именно в контексте запуска «Спутника» на орбиту Земли, диктатор произнес настоящую оду централизованному дирижизму и техническому развитию автаркической модели, даже сделав неожиданный комплимент в адрес Советского Союза:

«Мы не можем отрицать политического значения того факта, что нации, какой бы она ни была, удалось запустить свой первый искусственный спутник. Этого не удалось бы достичь в старой России, это неизбежно должно было произойти именно в новой России. Великие дела необходимы для достижения политического единства и дисциплины. Нравится нам это или нет, но подобное невозможно в разрозненных странах, там, где нет порядка… Мы не должны позволять страстям ослеплять нас – мы должны отделять зло от реальных и действенных ценностей. Я утверждаю, что эти ценности: политическое единство, преемственность, власть и дисциплина».

Кроме того, Франко был не единственным, кто изначально негативно относился к национальной экономике, более открытой для внешнего рынка и частной инициативы – впрочем, его личные счета говорили совсем о другом. Карреро Бланко придерживался взгляда на экономику своего шефа, рассматривая ее сквозь призму крупных государственных инвестиций в гражданскую и военную промышленность. До прихода технократов он был хорошо известен в Совете министров как яростный защитник проектов Национального института промышленности (INI). И, как с сожалением признавал в частной беседе тогдашний министр общественных работ Фернандо Суарес: «Проекты Суансеса по-прежнему священны». Даже в конце 1957 года Карреро распространил среди экономических агентов предложение о «скоординированном плане увеличения национального производства», который носил явные черты автаркии[753].

Тем не менее Франко вновь сумел изменить курс и тем самым продлить жизнь своему режиму. Вслед за ним это сделал и Карреро Бланко. Оба были вынуждены уступить перед лицом чрезвычайных обстоятельств: к годами накапливавшимся проблемам стагнации и инфляции добавилась суровая зима февраля 1956 года. Серия сильнейших морозов погубила урожай цитрусовых и других экспортных сельскохозяйственных культур, продажа которых была одним из основных источников пополнения бюджета, что поставило государство на грань финансового краха и дефолта. В таких условиях срочные меры становились неизбежными, как прямо заявлял один из неофициальных представителей компаний Альфонсо Марти Мичелена, редактор экономического отдела La Vanguardia Española:

«По правде сказать, эти холодные циклоны не могли быть более несвоевременными… Катастрофа, постигшая экспорт апельсинов […] носит особое значение, поскольку в значительной мере она отразилась на валюте, столь необходимой для оплаты импорта. Экономические последствия этого ущерба многолики… Национальное видение положения с продовольственным снабжением должно было бы подсказать наиправильнейшие решения, которые следовало бы претворить в жизнь без промедления… Стоимость нынешней песеты по отношению к стоимости песеты в прежний период есть не что иное, как обратная величина коэффициента роста цен либо стоимости жизни… А если кому-то такое положение дел представляется чересчур сложным, тому, право, лучше было бы вовсе воздержаться от суждений на экономические темы»[754].

Однако главной причиной этой перемены стало доверие, которое Франко начал испытывать к своему политическому окружению. Хотя он и всегда сохранял осторожность, на этом этапе развития режима диктатор был уже более уверен, что все причастные действуют в интересах сохранения его власти. Карреро Бланко доказал свою верность с лихвой. То же самое можно было сказать и об экономических министрах, которых он рекомендовал. И пусть Франко, вероятно, не вполне понимал все преобразования, предлагаемые Наварро Рубио и Альберто Уйастресом, трудно было представить, что эти два ветерана из первых рядов Национального движения попытались бы навредить режиму, тем более что речь шла о мерах, которых добивались и другие идеологически благонадежные персонажи. Решение дать зеленый свет Плану стабилизации 1959 года стало, таким образом, не только точкой отсчета новой экономической политики, но и кульминацией многолетнего давления на Франко с целью побудить его к этому шагу. И пусть Наварро Рубио впоследствии в своих мемуарах пытался представить это решение как озарение, к которому он лично подвел диктатора точным вопросом: «Мой генерал, а что будет, если после возврата к продовольственным карточкам у нас вдруг замерзнет апельсин?»[755] – на деле все было куда прозаичнее.

Как и во многих других случаях на протяжении своей карьеры, Франко оказался последним, кто примкнул к инициативе, в данном случае, экономического развития, но впоследствии сумел настолько присвоить ее себе и воплотить с такой убежденностью, что казалось, будто он придерживался этой линии с самого начала и едва ли не сам предложил идею. Так же и его мощная пропагандистская машина сумела извлечь выгоду из новой модели, основанной на экономическом росте, и превратить ее в неотъемлемую часть диктатуры и личного образа самого вождя в памяти миллионов испанцев. Абсолютно не отказываясь от мифологии военного мятежа лета 1936 года, теперь режим утверждал, что Франко с самого начала желал модернизации страны. Причем не ради усиления военной мощи или проведения агрессивной внешней политики, а чтобы построить собственнический средний класс, который обеспечил бы политическую стабильность. Массовые репрессии против республиканской городской буржуазии и препятствование созданию сельского среднего класса посредством аграрной реформы были