Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма

Джузеппе Томази ди Лампедуза. Леопард, 1958[744]

…Господь вкладывает в уста своих апостолов слова, полные силы. Эти слова, шепчущиеся вовремя в ухо другу, который колеблется, та направляющая беседа, которую ты сумел вовремя вызвать… Все это – «апостольство доверия».

Хосемария Эскрива де Балагер. Путь (1939)

Их арестовали за солидарность с трудовыми конфликтами в Астурии… Тогда слово «Астурия» станет для всех паролем, связывающим их. Она может подойти к глазку и начать петь: «Астурия, родина любимая».

Долорес Медио. Общая камера (1963)[745]

Нет

Я говорю нет

Скажем нет.

Мы – не из этого мира.

Raimon. Ahir (1963)

24 июля 1959 года произошел один из самых ярких эпизодов нового этапа, в который вступала холодная война: так называемые кухонные дебаты между генеральным секретарем КПСС Никитой Хрущевым и вице-президентом США Ричардом Никсоном. Годом ранее сверхдержавы подписали культурное соглашение, которое включало проведение национальных выставок, что было свидетельством взаимного признания, но и знаменовало собой более или менее мирное соперничество между двумя моделями общества. На выставках были представлены достижения, которые в наибольшей степени отражали представление о мире и прогрессе противоборствующих сторон. Поскольку каждая выставка должна была проводиться на территории соперника, в июне 1959 года в нью-йоркском Колизее открылась советская экспозиция, на которой демонстрировались полноразмерные макеты космического аппарата «Спутник-1», техника для использования атомной энергии в сельском хозяйстве и в гражданских целях, а также образец автомобиля советского производства.

В противоположность этой демонстрации тяжелой промышленности и новейших технологий американская выставка, открывшаяся месяц спустя в московском парке «Сокольники», была организована вокруг предметов повседневного бытового пользования, представленных как межклассовый образец «американского стиля жизни». Особую роль в ней играли три модели кухонь с полуавтоматической бытовой техникой, специально установленных компаниями General Foods, Whirlpool и General Electric. Именно на стенде последней состоялся диалог между двумя лидерами, запечатленный для потомков с помощью еще одной инновации из Соединенных Штатов – цветного телевидения.

Не прекращая энергично трясти протянутую руку Никсона, недоверчивый Хрущев никак не мог понять, как американцы рассчитывают противопоставить «эту кучу банальностей», «ненужных» и «бесполезных», мощи технологий, представленных СССР. Однако, как отмечают основные исследования этого периода, к тому времени «способность обеспечивать население потребительскими товарами стала политически значимым вопросом огромной важности», а весомая часть растущего недовольства населения стран социалистического блока была связана с дефицитом легкой промышленности и отсутствием эффективных систем распределения. Это выделялось на фоне образа благосостояния и личного комфорта, активно транслируемого с другой стороны железного занавеса. Нельзя недооценивать силу легитимации, которую политическая система получает за счет повышения материального уровня жизни. Конечно, вооружение и средства ядерного сдерживания оставались важны, как показал Карибский кризис спустя несколько лет, но при этом уже нельзя было забывать и о калорийности сливочного масла, как уже тогда наглядно продемонстрировало строительство Берлинской стены в августе 1961 года[746].

Всего за четыре дня до знаменитой встречи Никсона и Хрущева франкистское правительство приняло новый законодательный акт, направленный как раз на то, чтобы «начать новый этап, который позволит вывести нашу экономику в ситуацию большей свободы […] решены бесконечные проблемы, и теперь приходится сталкиваться с другими, производными от ныне достигнутого уровня жизни и связанными с развитием мировой экономики, особенно экономики стран Запада». Решающее воздействие комплекса предусмотренных мер, впрочем, не находило адекватной корреляции с его официальным названием, которое очень сдержанно декларировало в рамках закона-декрета лишь «экономическое управление». Именно поэтому, вероятно, закон стал известен по его неофициальному наименованию – План стабилизации[747].

Последний станет первым

Инициатива по созданию плана и непосредственная ответственность за его разработку принадлежали двум министерствам – финансов и торговли, которые с февраля 1957 года возглавляли соответственно юрист и профсоюзный технический специалист Мариано Наварро Рубио и юрист и специалист по торговле Альберто Ульястрес – оба члены «Опус Деи», очень скоро ставшие известными как «технократы». Однако Boletín Oficial del Estado опубликовал декрет как прямое постановление главы государства, поскольку Франко обнародовал его в силу своей «верховной власти на утверждение законов комплексного характера». В данном случае еще и с припиской «по предложению Совета министров», что ясно указывало: это не реформа в отдельной отрасли, а решение, касающееся всей политической системы.

Эта формулировка, контрастирующая с обычным приписыванием плана исключительно вышеупомянутым «технократам», на самом деле гораздо точнее отражала настроение, преобладающее в широких кругах государственной машины режима. Высокопоставленные лица и чиновники – и не только из министерств финансов и торговли, но также из других ведомств, таких как Министерство иностранных дел, Министерство сельского хозяйства, а также из самого Банка Испании, – все они, известные как «маленький командный пункт», уже давно и регулярно предупреждали о необходимости пересмотра настроек национальной экономической политики.

Параллельно с этим наиболее проницательные представители руководящего класса режима также осознавали, что с политической точки зрения постоянные ссылки на 18 июля и «легитимность происхождения» по-прежнему работали, но теряли свою силу, как мы уже видели в предыдущей главе, в качестве знамени, за которым пойдут следующие поколения. Парадоксально, что обе составляющие необходимо было дополнить новыми элементами, чтобы все оставить по-старому. И попытка повысить уровень экономического благосостояния казалась в этом смысле не только привлекательной, но и осуществимой опцией. С одной стороны, франкисты рассчитывали этого добиться с помощью, предложенной североамериканским союзником, – который считал продвижение общества потребления наилучшим в долгосрочной перспективе противоядием против распространения коммунизма[748], – направляемой через международные финансовые организации, проводившие политику предоставления кредитов и технической помощи без предварительного требования демократических реформ[749]. С другой стороны, они надеялись, что это позволит установить своего рода негласное социальное соглашение с большинством населения, в рамках которого продолжался бы отказ от демократических свобод в обмен на улучшение условий жизни. Однако это уравнение оказалось не совсем верным: в краткосрочной перспективе оно вызвало отклик, даже превзошедший ожидания диктатуры, – долгие годы нищеты и лишений сделали испанское общество особенно восприимчивым к потребительским посылам, что было характерно и для других европейских стран послевоенного периода. Но в долгосрочной перспективе ставка на развитие потребления привела к тому, что все социальные слои «яснее, чем прежде, осознали разницу между своим материальным положением и культурно-политическим статусом»[750].

Вопреки тому, что обычно считают само собой разумеющимся, возможность частичной переориентации официальной риторики и практики в сторону уровня жизни не вызывала резкой реакции в ядре Движения. Такой тип стратегий не был чем-то абсолютно чуждым для авторитарных политических культур, даже для мифологизированного изначального фашизма, все еще бьющегося в сердцах фалангистов. Недаром в так называемые годы согласия или времена «реакционных масс»