Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма

На этом каталог международных интриг и политических деятелей, нашедших убежище под крылом Франко в эти годы, не заканчивается; некоторые районы Мадрида, побережья Малаги и Аликанте в те годы стали настоящими убежищами транснациональных ультраправых[720]. Желая обрести влияние в испаноязычном мире, ведомый фашистским наследием или желанием показать в стиле Ланнистеров, что он всегда оплачивает долги, в январе 1960 года в Испанию наконец прибыл в изгнание Хуан Доминго Перон, который в течение двенадцати лет пребывания в стране сохранял относительно сдержанный политический профиль[721]. Его свержение в 1955 году уже спровоцировало бегство из Аргентины Анте Павелича – основателя кровавого движения усташей и диктатора Независимого государства Хорватия во время Второй мировой войны, разыскиваемого Югославией для суда за совершенные преступления. Он умер в Мадриде в конце 1959 года.

За год до этого, на президентских выборах Нового государства в Португалии, массовые фальсификации сорвали кандидатуру генерала Умберту да Силвы Делгаду, который обещал сместить Салазара в случае победы. После этого, находясь в эмиграции в Алжире, он организовал неудачную попытку государственного переворота в том же 1961 году. Несколько лет спустя ситуация вокруг Делгаду была воспринята как удобный повод сделать жест в адрес режима Салазара, чье упрямое стремление сохранять свои колонии с помощью вооруженной силы вызывало, по выражению Хуана Карлоса Хименеса Редондо, «закат дружбы между иберийскими диктатурами». Таким образом, франкистская полиция закрыла глаза на деятельность Португальской международной и охранной полиции (PIDE) на территории Испании, которая при помощи одного из своих агентов под прикрытием выманила Делгаду к испано-португальской границе в 1965 году и убила его вместе с его секретаршей, Аражарир Морейрой де Кампуш, в эстремадурском городке Вильянуэва-дель-Фресно[722].

С учетом изложенного общий итог, который можно подвести под траекторией диктатуры в эпоху деколонизации, оказывается довольно противоречивым. Если мы принимаем, что единственной целью внешней политики диктатуры было выживание, то прагматичный путь, который в итоге взял верх, без сомнения, был адекватным выбором. Колониализм, хотя иногда его склонны преуменьшать, был одним из основополагающих элементов в зарождении фашизма и сопутствующей ему культуры насилия. В этом отношении Ханна Арендт предупреждала об «эффекте возвращения бумеранга империализма в метрополию», который проявился во многих европейских странах, где «администраторы насилия» «вскоре сформировали новый класс внутри нации, и, хотя их поле деятельности находилось далеко от родины, они пользовались значительным влиянием в ее политическом организме»[723]. Это определение идеально ложится на испанский опыт в марокканских войнах, колыбели военного африканизма, в котором Франко ковал свой менталитет и карьеру. Недаром большинство его биографов подчеркивали важность этих лет и эмоциональную ниточку, связывающую диктатора с Марокко.

Именно поэтому вызывает удивление относительная легкость, с которой диктатура отказалась от военного пути в попытке сохранить свои колониальные владения. Особенно если мы сравним это с тем, что произошло в соседних странах, например в демократической Франции, которой катастрофы в Индокитае и Алжире обошлись в тысячи жизней, падение Четвертой республики и попытку государственного переворота. Что уж говорить об уже упомянутом Новом государстве – португальском режиме, дошедшем до точки невозврата в результате колониальной войны (1961–1974). К тому же у Испании едва ли был удачный опыт, который мог бы служить примером в вопросе деколонизации. В режиме, основанном на строгом персонализме, диктатор вполне мог бы принять ошибочное решение, приведшее к военной эскалации с непредсказуемыми последствиями. Однако, несмотря на множество допущенных ошибок, франкистская система в целом извлекла урок из 1940-х годов и вновь сумела избежать перехода к радикализации.

Однако если перенести фокус анализа на перспективу национальных интересов, то результат будет явно отрицательным. Несогласованность между различными ведомствами, сопротивление со стороны администрации президента и зависимость от режима Салазара в Португалии препятствовали Испании включиться в международное сообщество и занять активную позицию в ООН, равно как и создать институциональные механизмы связи с бывшими колониями, что позволило бы сохранить более прочные культурные и экономические связи с ними. И наоборот, затягивание привело к тому, что процесс деколонизации проходил в атмосфере недоверия, оно обусловило напряженные двусторонние отношения на годы вперед и заложило основы конфликта в Западной Сахаре – тяжелого наследия для международного имиджа страны, учитывая, что это одна из тех территорий, которые ООН по-прежнему считает деколонизированными не до конца.

И об «огромном меньшинстве» оппозиции

Проблема обновления поколений затрагивала не только диктатуру. Как мы уже отмечали ранее, с неумолимым ходом времени столкнулась и антифранкистская оппозиция. В подполье внутри Испании это означало, что новые поколения, только вступавшие в трудовую жизнь и которые стремились привлечь к участию в политической борьбе, уже не были тотально парализованы страхом террора, царившего в послевоенные годы. Но традиции рабочей политической культуры и профсоюзной борьбы 1920–1930-х годов были для них достаточно чужды. И даже когда багаж опыта переходил по семейным каналам или через дружеские круги и соседское общение, молодежь сталкивалась с трудовой средой, находившейся в процессе всеобъемлющей трансформации, сосредоточенной на новых отраслях промышленности. Эти отрасли были технологически оснащеннее и обладали большей доступностью, что было вызвано массовым прибытием в город бывших сельскохозяйственных рабочих. Новая ситуация требовала новых решений и мобилизационных стратегий[724].

Аналогичным образом, на международном уровне испанская гражданская война все еще оставалась очень живой в памяти прогрессивной интеллигенции и лидеров левых партий как опыт пробуждения сознания. Но ее значение все больше затмевали новые события и иконы, такие как уже упомянутая Кубинская революция с ее харизматичными бородатыми лидерами, увековеченными другим фотожурналистом агентства Magnum, начавшим карьеру в Испании, Анри Картье-Брессоном, и набиравшая обороты война во Вьетнаме. Оба этих события хорошо отражали смещение центра тяжести холодной войны в сторону Латинской Америки и азиатских и африканских стран, возникших в результате процессов деколонизации. Тем временем в Европе, по крайней мере до строительства Берлинской стены в 1961 году, окончательно утвердились концепция «мирного сосуществования» и принцип невмешательства во внутренние дела стран в рамках соответствующих блоков.

Для антифранкистской оппозиции, следовательно, становилось немыслимым рассчитывать не только на какую-либо прямую интервенцию извне – надежду, угасшую уже много лет назад, – но даже на формальное и решительное осуждение со стороны демократических правительств или минимальное дипломатическое давление, которое могло бы способствовать хоть какой-то либерализации. Как в зеркальном отражении с другой стороны железного занавеса, это подтвердила абсолютная пассивность Запада в ответ на ввод советских танков в Будапешт в 1956 году и подавление венгерской революции[725].

В этом сценарии соперничество за успех и демонстрация силы между двумя сферами влияния перенеслись в области, более банальные с политической точки зрения, но обладающие сильным символизмом и широкой публичной видимостью, такие как спортивные соревнования и шахматные турниры, международные музыкальные конкурсы, а также научные и культурные достижения в борьбе за Нобелевскую премию.