Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма

фронта освобождения Хулио Серона, согласившегося сотрудничать. Первый был приговорен военным трибуналом к двадцати годам тюремного заключения. Второй предстал перед недавно созданным Специальным военным судом по борьбе с экстремистской деятельностью (JEMAE), где следователем выступал полковник Эймар, а адвокатом защиты – Хосе Мария Хиль-Роблес. Хотя он и привлек к своему делу широкое международное внимание, это не помешало признать Серона виновным в преступлении против государственной безопасности[738].

Таким образом, на протяжении десятилетия постепенно формировались «черты, которые впредь должны были характеризовать новое рабочее движение. Среди этих черт: выдвижение конкретных трудовых требований при избегании политической пропаганды, формирование рабочих комиссий для их продвижения, использование законных каналов, насколько это возможно, выдвижение кандидатов, недовольных вертикализмом, на профсоюзные выборы». И, несмотря на появление этих новых витков рабочего движения, им не хватало корректной регуляции всех компонентов. Она придет на более зрелом этапе, в конце 1960-х годов[739].

Наряду с рабочим движением, находившимся в процессе реорганизации, мир антифранкистской оппозиции тоже начинал утверждаться на основе медленного возвращения гражданского общества, разрушенного во время франкистской ночи первых послевоенных лет и вновь сотканного из новых материалов и тонких лоскутков, которые все еще оставались связующим звеном с довоенным прошлым. Этот процесс, с разной степенью интенсивности, происходил практически во всех провинциальных столицах, при особом участии университетских кафедр и небольших интеллектуальных кружков. Также, пользуясь своей малочисленностью и профессиональной возможностью иметь доступ к запрещенным научным и литературным произведениям, некоторые представители дисциплин с высоким идеологическим значением – таких, как психология, история и философия права, – создали группы для размышлений и дискуссий, которые стали зачатками восстановления подлинного общественного мнения. В качестве показательных примеров можно упомянуть как Энрике Тьерно Гальвана, сумевшего добиться национального резонанса со своей кафедры политического права в Университете Саламанки, так и Хосе Аументе, инициатора первых диалогов между марксизмом и христианством в Кордове благодаря журналу Praxis (1960) и культурному кружку Хуана XXIII[740].

Но именно в двух городах, Мадриде и, прежде всего, Барселоне, было достаточно критической массы и финансовых возможностей, чтобы перейти на следующий этап. В столице это почти всегда происходило благодаря наследию Института свободного образования, сторонники которого осторожно сохраняли свои социальные контакты и собирались всегда в характерных зданиях столичного района Чамбери. Они полемизировали с критиками Ортеги со стороны интегризма и праздновали двадцатую годовщину смерти Антонио Мачадо – причем не единожды, в Коллиуре, Сеговии, Баэсе и Париже. Уже в 1960 году им даже удалось вырвать у франкистских властей разрешение на перенос останков Хулиана Бестейро на гражданский участок кладбища Ла-Альмудена.

В столице Каталонии эти годы были временем «глубокого и определяющего возрождения каталонизма». На каталонский ренессанс, конечно, влияли университетские кафедры, например кафедра новой и новейшей истории Университета Барселоны, которую возглавлял Висенс Вивес, в то время как на юридическом факультете, но уже с совершенно другой, монархической позиции действовал Мануэль Хименес де Парга. Но настоящим стержнем нового движения было аббатство Монсеррат под руководством Аурели М. Эскарре. В тепле волшебной горы кристаллизовались новые лидеры, рожденные в кругах каталонской христианской молодежи, как, например, Жорди Пуйоль, и продолжалось возрождение публичного использования каталанского языка. Эта динамика, начатая с восстановления Академии каталанского языка (1954), получила импульс с запуском второго сезона журнала Serra d’Or (1959). Впоследствии популяризация каталанского языка продолжилась с созданием издательства Edicions, первая книга которого, текст Жоана Фустера «Мы, валенсийцы», стала важной вехой в формировании идентичности Валенсийского края.

Более органичный, обладающий алиби в виде своего католического облика, а также связями в промышленной и финансовой буржуазии, преемник Жузепа Ирлы на посту президента Женералитата в изгнании, Жузеп Тарраделлас быстро идентифицировал эту формулу как победную и тоже стремился наладить контакт с представителями изнутри – обновленный каталонизм осмелился бросить вызов системе официальных властных структур, которые тяготели над каждой из провинций. Первый сигнал подал аббат Эскарре в декабре 1958 года, произнеся проповедь, в которой он упрекнул гражданского губернатора Фелипе Аседо Колунгу за его критику Ренашенсы. Но настоящий вызов власти начался с кампанией за смещение Луиса Мартинеса де Галинсоги после того, как директор газеты Vanguardia Española вновь продемонстрировал свою утонченную чувствительность, возмутившись проведением в церкви Сант Ильдефонс летом 1959 года мессы на каталанском языке. Тогда же он произнес печально известную фразу: «Все каталонцы – дерьмо». Важной деталью было то, что листовка, распространявшаяся с призывом к бойкоту газеты, также включала обращение к мигрантам в Каталонии: «Не каталонцам, которые работают и живут в Каталонии […] земле, которая их принимает и считает своими, как родных детей», – без участия которых уже невозможно было представить будущее графства. Это хорошо понимал автор листовки, уже упомянутый Жорди Пуйоль, посвятивший целую серию размышлений, многие из которых получили неудачный оттенок покровительственного пафоса, изучению влияния на каталонскую идентичность, которое мог возыметь массовый наплыв рабочей силы с юга Пиренейского полуострова. То же подтверждал Serra d’Or в 1962 году, когда после разрушительных наводнений в регионе Вальес-Оксиденталь, главном районе расселения мигрантов, призвал к солидарности с пострадавшими и восприятию трагедии как общей для Каталонии.

После успешной кампании против Галинсоги каталонистская оппозиция окрепла. Галинсога покинул пост директора газеты в феврале 1960 года, причем предлог для увольнения был найден графом де Годó и Министерством информации и туризма, что позволило сохранить лицо обеим сторонам конфликта. Поэтому, когда был анонсирован предстоящий визит Франко в Барселону, оппозиция решила повторить прием с листовкой и символическими информационными атаками, такими как исполнение «Песни знаменосца» на концерте во Дворце музыки, полном официальных лиц. Но в этот раз оппозиция перешла черту. Как только зазвучали первые ноты, полиция немедленно очистила зал, щедро, по старой традиции, раздавая удары дубинками всем присутствующим. Автором листовки снова оказался Жорди Пуйоль. Его арестовали, пытали, и в итоге он предстал перед военным трибуналом в порядке ускоренного производства. Приговоренный к восьми годам тюремного заключения, он отсидел два из них, прежде чем вышел на свободу, окончательно став символом «нового поколения», которое, по словам Жузепа Бенета, не только достигло совершеннолетия, но и взяло бразды правления в свои руки:

«Вот он, символ сегодняшнего дня: новые поколения напирают и утверждают себя. Мы видим их во всех сферах деятельности: иногда – на низовых уровнях, иногда – смело берущих на себя руководство […] они поднимают проблему ухода своих родителей от ответственности перед лицом нового мира, который рождается каждый день. Молодые уже здесь, и нет времени для оправданий. Это реальность, которая определяет настоящее и будет определять будущее»[741].

Глава 8

Время гепардов[742] (1959–1963)

Если мы хотим, чтобы все осталось как есть, все должно