Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма

Учитывая конкретную политическую ситуацию, через которую проходил режим, для Карреро Бланко, а следовательно, и для самого Франко было очень сподручно опереться на тип руководящих кадров, подобный тому, что формировался в среде «Опус Деи». В отличие от католических пропагандистов (ACNP), которые, будучи «неотъемлемой частью „Католического действия“ […] напрямую подчинялись власти епископов», «мирские» члены «Опус Деи», признанной Ватиканом в 1947 году как Светский институт, благодаря этому статусу пользовались гораздо большей свободой действий. Таким образом, не теряя ни капли своей католической идентичности, ставка на опусдеистов позволяла ослабить политическое влияние церковной иерархии, некоторым представителям которой вменялось чрезмерное сочувствие к локальным религиозным движениям, становившимся все более проблематичными, или могли проявить нежелание сотрудничать после фактического ухода Мартина-Артахо из правительства[765].

Наряду с этим акцентом на чисто личной ответственности в пользу превращения «Опус Деи» в новую базу кадров для диктатуры сыграло также отсутствие четко сформулированного доктринального корпуса; его слабая социальная база – всего около 3000 членов в 1950 году и слабая географическая распространенность: за исключением расширения сети резиденций и университетских центров в Наварре, Барселоне, Валенсии и Вальядолиде, его присутствие в большинстве провинций носило скорее символический характер[766]. И действительно, как отмечает Альфонсо Ботти, парадоксальным образом «именно политическая бедность “Опус Деи” объясняет ее положение и роль при франкизме», поскольку все эти недостатки делали организацию в глазах Франко неспособной представить собой альтернативу его пребыванию у власти[767].

Слабости с точки зрения классической политической теории тем не менее социально приближали «Опус Деи» к национальному и международному контексту Испании конца 1950-х годов. С одной стороны, прислушиваться к предложениям «Опус Деи» по авторитарной модернизации не означало для режима активного участия организации в партийной деятельности и постоянной политической мобилизованности. Достаточно было простого принятия их норм морального поведения и капиталистической, внешне лишенной идеологии социальной модели, чего и ждало население Испании после долгих лет откровенной идеологической обработки и крайних материальных лишений. Несмотря на элитарную природу, обращение к личностной самореализации и повседневному трудовому успеху придавало посланию «Опус Деи» более равноправный, социальный облик, поскольку любой человек мог почувствовать, что это обращение адресовано и ему лично. Оно находилось в согласии с волной растущего индивидуализма, охватывавшей Европу. Оно включало вдобавок и женскую проблематику. Эскрива в 1930 году основал для женщин собственную секцию внутри «Дела», где женщин поощряли к гораздо более активному общественному участию, чем это предусматривали другие сектора католического движения, о чем свидетельствует открытие двух женских университетских кампусов и центра профессионального обучения в Мадриде в конце 1940-х годов[768].

С другой стороны, именно благодаря более динамической концепции апостольства «Опус Деи» не отвергала новшеств, продвигаемых из США, в особенности передовых теорий управления, применяемых в экономике и рационализации производственных процессов. Далекие от фундаменталистского антиамериканизма и страха перед модернизацией, присущих традиционному католическому интегризму, участники «Дела» знали, что технологическое и экономическое развитие полностью совместимо с сохранением консервативной морали.

В этом отношении Национальная ассоциация католических пропагандистов в свое время была пионером включения экономики в свои образовательные программы, но именно «Опус Деи» смогла лучше всего адаптироваться к эволюции экономики в прикладную дисциплину, что подтвердилось созданием в 1958 году Института высших исследований бизнеса (IESE) в Барселоне. Обратившись к новому стилю и языку, акцентировавшим внимание на таких понятиях, как «эффективность», «рост» и «ВВП», они вскоре привлекли в свою орбиту новые профессиональные кадры – инженеров, предпринимателей, экономистов, – призванных играть ключевую роль в индустриальном обществе. Этот новый класс «управленцев, которые выглядят довольно неуместно в величественных и сонных цитаделях мадридской бюрократии», как их позднее охарактеризовала The New York Times[769], не только улучшал образ франкистского режима по ту сторону Атлантики, что особенно высоко ценил Карреро Бланко, всегда внимательный к главному союзнику режима, но и открывал путь к сближению с технократическими кругами католических и ультраконсервативных партий Италии, Франции и ФРГ, стран, игравших ключевую роль в строительстве Европы[770].

Однако то, что профиль членов «Опус Деи» оказался уместным по времени и форме для вхождения во франкистские кабинеты, вовсе не означает, что они открыли Америку – или, точнее, «открыли Средиземное море», – и тем более не означает, что они были единственными, кто отстаивал программу структурных реформ в противовес застою других секторов режима. А еще меньше это говорит о том, что упомянутые реформы имели четкую цель либерализации. Тем не менее все эти утверждения часто встречаются в многочисленных исследованиях, единственным основанием которых является полностью некритичное и вырванное из контекста воспроизведение мемуаров участников событий – как уже упомянутых воспоминаний Наварро Рубио, но прежде всего многочисленных томов воспоминаний, написанных самим Лауреано Лопесом Родó[771]. Забыв уроки Эскрива де Балагера: «Ты далек от Иисуса, если не обладаешь смирением»[772], барселонский профессор приписывает себе практически все заслуги прошлого за попытку «построения монархического правового государства» благодаря «разработке ряда законов, касающихся правительства и администрации, а также правового обеспечения граждан». Однако нам представляется сомнительной мысль, что пара человек, запертых с пачкой бумаги в каком-нибудь туристическом парадоре на просторах нашей привилегированной географии, чуть больше чем за выходные способна разработать законодательство. И тем более продумать законы, что были приняты в последующее десятилетие, то есть отличающиеся огромной технической сложностью и серьезным влиянием на политическую историю[773].

На самом деле как ключевой процесс реорганизации государственного бюрократического аппарата, начатый в период с 1956 по 1962 год, так и решающая переориентация экономической политики, символом которой стал План стабилизации 1959 года, были «коллективным трудом, плодом многолетних рефлексий национальных и международных экспертов»[774]. Первая инициатива опиралась на доктринальную работу, проделанную с конца 1940-х годов секцией государственной администрации Испанского института политических исследований (IEP), в частности группой юристов, сформировавшейся вокруг профессора Эдуардо Гарсии де Энтерриа[775]. Вторая стала возможной благодаря совместной работе нескольких институциональных команд, возглавляемых такими экономистами, как Жоан Сарда и Дексус, директор исследовательской службы Банка Испании; Хосе Мигель Руис Моралес, торговый атташе испанского посольства в Вашингтоне; Фабиан Эстапе, профессор экономической политики Барселонского университета, и Алехандро Бермудес из IEME. В ней даже приняли участие несколько экономистов-фалангистов, которые, как Энрике Фуэнтес Кинтана, в свое время стояли за провалившейся налоговой реформой 1954 года, частично восстановленной в 1957 году – особенно в отношении борьбы с мошенничеством, благодаря введению системы «объективной оценки». Хотя они и не разделяли полностью предложения технократических реформ, но по крайней мере считали их проведение более последовательным, чем продолжение автаркической системы[776].

Дело в том, что границы между Движением и «Опус Деи» были куда более размытыми, чем принято считать. Неслучайно сама