Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма

ненужными деталями, о которых можно и умолчать. Верный глашатай своего хозяина, Луис Мартинес де Галинсога, незадолго до того, как его спокойно уволили, охотно подхватил на страницах La Vanguardia Española эту фантазию о

«совершенной линии преемственности, что сложилась в мыслях и поступках каудильо Франко с самых первых мгновений Победы и до сегодняшнего дня […] во главе Испании стоит гениальный руководитель, не упускающий ни единой возможности исполнить свою клятву перед Родиной – вознести Испанию к высотам»[756].

От правительства – к Богу. «Опус Деи» и формирование кабинета 1957 года

К концу 1956 года франкистский режим оказался в определенном доктринальном и институциональном тупике. Дело было не в новой внешней угрозе или активности внутренней оппозиции, способной пошатнуть режим. Проблема была в том, что его политическое развитие рисковало зайти в тупик, в то время как упорство в автократической стратегии неминуемо вело к финансовому коллапсу, а совокупность обеих тенденций вполне могла вызвать дестабилизацию с непредсказуемыми последствиями.

Из западных канцелярий, особенно из США, за этим дрейфом наблюдали с обеспокоенностью. Вместо того чтобы рассматривать его как возможность для продвижения к восстановлению в Испании демократической системы, логика краткосрочных интересов холодной войны диктовала, что единственным приоритетом должно быть укрепление южного звена периметра безопасности. Таким образом, был проигнорирован призыв, прозвучавший практически от всех организаций испанской эмиграции, с преднамеренным исключением КПИ, в Парижских соглашениях февраля 1957 года, в которых впервые отказывались от легитимного требования восстановления республики ради «переходной ситуации без определенного институционального характера […] вопрос, который должен быть решен суверенной волей нации»[757]. В противоположном духе ведущие демократические державы сделали еще один шаг в многосторонней реинтеграции франкизма, предоставляя ему в рекордно короткие сроки доступ к институтам, возникшим по итогам Бреттон-Вудских соглашений, – Международному валютному фонду (МВФ) и институциональному конгломерату Всемирного банка, – параллельно усилив поддержку тех секторов режима, которые выступали за либерализацию финансовой и торговой политики, особенно влиятельных после правительственной реформы в решающем феврале 1957 года[758].

В этих обстоятельствах, как мы знаем, диктатура в конечном счете нашла свое спасение в переориентации экономического либретто. Это, в свою очередь, позволило ей политически переродиться, добавив к вечной «легитимности происхождения», плоду победы в гражданской войне, своего рода «легитимность исполнения», основанную на экономическом росте и улучшении жизненного уровня населения[759]. Испания Франко, таким образом, симулировала отречение от фашистской шкуры и стремилась попасть в более респектабельную категорию «развивающихся диктатур» – термин, который все чаще употребляли американские университеты, государственные агентства и аналитические центры. Теоретически это определение описывало режимы, которые все еще не могли пользоваться реальной репрезентативной системой из-за недостаточной модернизации, но находящиеся на пути к демолиберализму. На практике же оно служило оправданием поддержки антикомунистических диктатур – от Южного Вьетнама Нго Динь Зьема (1955–1963) до Южной Кореи Пак Чон Хи (1963–1979), от аргентинской и чилийской хунт (1976–1983) до Пиночета (1973–1988). Всех их объединяло преклонение перед сомнительными референдумами, католическими министрами иностранных дел и дискурсом об особой роли нации в спасении цивилизации[760].

Запуск и последующее развитие новой, развивающейся Испании был процессом сложным и противоречивым, полным столкновений интересов, идеологических распрей и конфликтов личных амбиций. Тем не менее, несмотря на накал страстей, ни одна из этих линий конфликта не ставила под сомнение фундаментальный порядок диктатуры. Хотя без международной поддержки все это было бы невозможно, модернизация не была какой-то внешней инъекцией волшебного осовременивания. Необходимо было существование внутреннего течения, основы, которая оформилась в доктрину и была превращена в политический стяг новыми министрами-экономистами и командой Карреро Бланко в правительстве – так называемых технократов, почти все они состояли в «Опус Деи». Эта религиозная организация не была, как того хотела националистическая версия «развитого франкизма», чем-то вроде инородного тела в организме диктатуры, внезапно призванного к выполнению управленческих функций. Ее члены не были, перефразируя апостола Павла, «посланниками Бога», движимыми «бескорыстной» целью провозгласить новое экономическое евангелие. В таком случае Франко никогда бы им не доверился. На самом деле «Опус Деи» всегда была рядом, и потому стоит остановиться, чтобы кратко изложить «Путь», пройденный этой организацией с конца гражданской войны, а также причины, по которым ее нумерарии стали ядром правящей элиты, причем именно в годы, которые оказались решающими для выживания режима.

С конца гражданской войны многочисленные члены «Опус Деи» постепенно занимали различные посты и выстраивали сети влияния внутри структуры власти диктатуры, особенно в академической и культурной сферах. Это обстоятельство было полностью созвучно с основополагающими целями, поставленными основателем организации Хосемарией Эскрива де Балагером, который стремился к глубокой христианизации общества путем включения членов «Опус Деи» во все профессиональные уровни, но с особенным вниманием к руководящим должностям. В отличие от аналогичных инициатив, вроде Национальной ассоциации католических пропагандистов, растущее влияние этой новой католической элиты никогда не воспринималось как коллективная цель или как нечто обладающее заранее определенной общей политической позицией. Оно рассматривалось исключительно как результат личного выбора каждого человека и его индивидуальных решений. Как отмечал сам Эскрива при открытии академии DYA, первого университетского общежития «Опус Деи» в Мадриде, этот центр был «средством привлечения интеллектуалов к светскому апостольству и инструментом подготовки наших людей, которым предстоит занять официальные кафедры, но никогда не самоцелью Д[ела]», поскольку «действует не Дело […] действуют люди, которые, руководствуясь своей личной свободой, будут стремиться получить университетское образование»[761].

Первоначально воспринимавшаяся с подозрением, эта организационная гибкость должна была стать ключом к успеху «Опус Деи». Как и тот факт, что в политическом плане, несмотря на систематическую склонность организации к консервативному авторитаризму, она официально придерживалась позиции «пусть твоя левая рука не знает, что делает правая»[762]. Поэтому было трудно представить, что неудача или потеря доверия к какой-либо из крупных фигур фалангизма или католической пропаганды, такой как Арресе, Руис Хименес или Мартин-Артахо, не бросит тень на всю «Опус Деи». Однако позорное падение в немилость Рафаэля Кальво Серера в начале 1950-х годов и его сближение с миром монархической оппозиции, включая участие в Тайном совете Хуана де Бурбона, не имело зеркальных последствий для самого «Дела».

Другой из его членов, Лауреано Лопес Родó, тоже прошедший через этот успешный «штурм кафедр», профессор административного права в Университете Сантьяго-де-Компостела и юридический консультант Высшего совета научных исследований (CSIC) с 1945 года, поднимался по служебной лестнице, пока не стал одним из главных советников министра юстиции Антонио Итурменди[763]. Именно через министра юстиции и благодаря союзу, который они сформировали вместе с Карреро Бланко в противостоянии законодательным инициативам Арресе, Лопес Родó смог установить более тесный контакт с «приближенным», шептавшим на ухо каудильо. Он быстро завоевал доверие Франко, что