Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма

Не оставалась в стороне от этой тенденции и испанская диктатура. Она принимала участие в гонке, хоть и делала это, конечно, в меньших масштабах, в соответствии со своими возможностями и с прицелом на свою собственную аудиторию, сосредоточенную в испаноязычном мире и международных католических кругах. Тем не менее диктатуре удавалось действовать достаточно активно и эффективно. Так, наряду с гуманитарными жестами, такими как прием примерно 6000 беженцев из Венгрии, франкистский режим присоединился к символической политике, отказавшись участвовать в Олимпийских играх в Мельбурне в 1956 году, если из них не будет исключен Советский Союз. Этот бойкот впоследствии поддержали Швейцария и Нидерланды, и он лишил медали знаменитого гимнаста Хоакина Блуме, считавшегося одним из фаворитов[726].

Что касается борьбы за Нобелевские премии, особенно по литературе, те, кто отвечал за культурную деятельность режима – снова без каких-либо указаний со стороны самого Франко, больше занятого культивированием себя как сценариста кино, чем литературой, – прекрасно понимали, какие последствия могла бы повлечь за собой престижная премия для испанской литературы. Это был бы новый шаг в международной нормализации режима, но только в случае, если ее получит писатель, живущий в самой Испании. И напротив, это стало бы напоминанием об испанском вопросе и обо всем, что мир потерял со старой Испанией, в случае, если премия достанется изгнаннику-республиканцу. Чтобы не допустить этой последней возможности, франкистская дипломатия, действуя заодно с некоторыми латиноамериканскими диктатурами, уже предпринимала маневры по срыву отдельных кандидатур, как кандидатура дважды номинированного в 1952 году на Нобелевскую премию мира и по литературе Сальвадора де Мадарьяги. Она блокировала возникновение других потенциальных возможностей, например идеи о совместной награде Хосе Ортеги-и-Гассета и венесуэльского писателя Ромуло Гальегоса, против чего был направлен заказ для писателя Камило Хосе Села на роман «Катира»[727]. Дело в том, что пусть республиканская институализированная Испания уходила в небытие, каждый шаг франкистской диктатуры перед лицом мира – даже прием венгерских беженцев, в котором явно ощущалась нотка возмездия за присутствие антифранкистских сил в социалистическом лагере, – всегда содержал компонент реакции на деятельность испанского изгнания.

Шведская академия в любом случае не собиралась долго медлить с тем, чтобы склонить баланс в ту или иную сторону, ведь прошло уже слишком много времени – конкретно с 1922 года, когда награды был удостоен Хасинто Бенавенте, – что испанская литература оставалась без премий. В результате произошло нечто ставшее своего рода испанским вариантом дела Бориса Пастернака, когда в 1956 году на Нобелевскую премию по литературе были выдвинуты две противоположные кандидатуры. С одной стороны, Рамон Менендес Пидаль, не обязательно любимец режима, но кандидат, который пользовался поддержкой «всей официальной Испании»: его кандидатуру выдвинула Королевская академия, практически все университеты страны, а также Аргентинская академия литературы и Чилийская академия языка. На другой стороне был Хуан Рамон Хименес, который едва рассчитывал на поддержку Университета Мэриленда, в стенах которого над подготовкой заявки работали его жена, писательница Зенобия Кампруби, и исследовательница Матика Гулар.

В октябре 1956 года был объявлен победитель, и вопреки всем ожиданиям им стал Хуан Рамон Хименес. Победы удалось достичь в значительной степени благодаря влиянию, которое возымел доклад писателя Хьялмара Гулльберга – переводчика Габриэлы Мистраль, Федерико Гарсиа Лорки и самого поэта из Могера, – подготовленного к пленарному заседанию академии, на котором должно было состояться окончательное голосование. В своем выступлении Гулльберг не отрицал заслуг Менендеса Пидаля, «великого декана испанских гуманитарных наук», но указывал, что, по его мнению, еще более поразительным достижением было то, что такое произведение, как «Платеро и я», брошенное в очищающее пламя в Мадриде в 1939 году, читают в средних школах половины земного шара, причем без какой-либо поддержки со стороны институций:

«Наиболее естественным было бы, если бы Королевская академия испанского языка встала на защиту своего великого поэта. Однако в таком случае нам пришлось бы построить еще одну, невидимую испанскую академию […] с друзьями и меценатами. Но все его современники […] Унамуно, Антонио Мачадо (оба тоже достойные кандидаты на Нобелевскую премию) – все они мертвы. А его самые блестящие ученики – Рафаэль Альберти, Гарсиа Лорка (sic) – либо отправились в изгнание, либо были навсегда загнаны в угол победившим режимом»[728].

Как если бы он мог тайно присутствовать на этом решающем и секретном собрании, Макс Ауб всего через два месяца воображал, «больше с тоской, чем с сарказмом», «церемонию своего вступления в академию с речью под названием «Испанский театр, выведенный на свет из тьмы нашего времени». В этом упражнении в духе магического реализма в стенах Королевской академии Хуан Чабас назначен отвечать на выступление Ауба. И к присутствующим на церемонии, вместе с интеллектуалами из лагеря победителей, такими как Эрнесто Хименес Кабальеро, Хосе Мария Пеман и сам Камило Хосе Села, присоединились бы вернувшиеся из небытия репрессированные, некоторые из которых упомянуты на предыдущих страницах: Мигель Эрнандес и Федерико Гарсиа Лорка и изгнанники: Луис Сернуда, Альфонсо Родригес Кастелао, Рафаэль Альберти и Рамон Х. Сендер[729].

Во многих смыслах эта параллельная реальности мечта Макса Ауба представляла собой не что иное, как лебединую песнь целого поколения республиканской и прогрессивной культуры. Как Ауб писал Дионисио Ридруэхо в письме, открывающем эту главу, – тому, кого он также воображал академиком, занимающим кресло «буква l строчная»[730], – изгнанники уже были списаны со счетов в отношении будущего Испании. Ни прямо, ни косвенно они больше не обладали достаточной способностью влиять на ситуацию. Хотя признание Шведской академией Хуана Рамона Хименеса – и Северо Очоа, получившего образование в лабораториях Института свободного образования и удостоившегося Нобелевской премии тремя годами позже, – и означало, что нормализация диктатуры никогда не будет закончена и что «огромное меньшинство» европейского и американского населения всегда будет хранить память о гражданской войне в Испании и борьбе интернационалистов, несмотря на это, необходимый импульс, способный поднять новую волну антифранкистской оппозиции, должен был исходить в первую очередь изнутри страны[731]. Именно так это понял Ридруэхо, который, неслучайно оказавшись вынужденным опубликовать в Буэнос-Айресе свою новую книгу – в ней он подвергал резкой самокритике свое фашистское прошлое и уже ясно заявлял о себе как о противнике режима, – тщательно проследил за тем, чтобы на ней было указано: «Написано в Испании»[732].

К тем же выводам в итоге пришло и политбюро КПИ, внутри которого также происходила своего рода смена поколений, благодаря устранению из партии Висенте Урибе и постепенному оттеснению – зафиксированному на VI съезде партии в Праге – исторической фигуры Долорес Ибаррури в пользу Сантьяго Каррильо и его соратников, таких как Фернандо Клаудина, Симона Санчеас Монтеро и Хорхе Семпруна. Последний в своих интерпретациях университетских событий в феврале 1956 года настаивал на необходимости отойти от