Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма

природу, перед непростым выбором. Антидемократические основы оставили его вне усилий по европейской консолидации, и изменить эту ситуацию при его инертности было непростой задачей, усугубленной тем, что на карте стоял доступ к основному рынку для экспорта. Точно так же в силу своего происхождения и фашизма в Африке отказ от своих скудных колониальных владений означал бы для диктатуры официальное признание окончательного поражения его «имперской воли». Но и продолжение старой стратегии также ставило под сомнение правдивость риторики о «традиционной испано-арабской дружбе» и «испанско-марокканском братстве». Тем более сами братья тоже устали от того, что их опекали как незрелых – в случае с Испанской Гвинеей буквально благодаря доктрине homo infantilis[708] – и теперь требовали национальной эмансипации.

Разумеется, ситуация была деликатной, но по крайней мере внешне ее опасность не была сопоставимой с трудностями, через которые прошел режим в 1940-е годы. Фактически, как только была достигнута общая цель обеспечения выживания режима, единство внутри правящего класса франкистов уступило место расхождениям в отношении направлений внешней политики.

С одной стороны, существовало разделение идеологического характера, вытекавшее из уже упомянутой двойственной риторики диктатуры. В то время как большая часть правительства, военные и экономические руководители ставили на поддержание отношений с Западным блоком и его сверхдержавой, фаланга желала противоположного: усиления самоутверждения постфашистского характера. Это вылилось в попытки наладить связи с новыми националистическими режимами, входящими в Движение неприсоединения. Для решения этой задачи Испания пошла на поиск достаточно нетрадиционных союзов. Произошло сближение с Египтом Гамаля Абдель Насера, поддерживаемое Хосе Луисом Арресе и сопровождаемое резкой критикой Франции и Великобритании в прессе Движения во время Суэцкого кризиса 1956 года. Кроме того, журналисту Антонио Д. Олано из газеты Pueblo, являвшейся инструментом фалангистских профсоюзов под руководством Эмилио Ромеро, было поручено принять Эрнесто Че Гевару в Мадриде в июне 1959 года. Журналист поставил Че на фоне Арки Победы в Университетском городке, а фотограф Сезар Лукас провел фотосессию. Хороший пример интереса, который революция Фиделя Кастро и Куба пробудили в интеллектуальных кругах партии, настроенных резко антиамерикански и которые без колебаний квалифицировали Че как «великого представителя испанской расы, потрясающее воплощение испанскости»[709]. Тем не менее эта группа внешнеполитических инициатив так и не получила необходимого продолжения. Нехватка промышленной, военной и финансовой мощи мешала подкрепить риторику инвестициями, интервенцией или массовой продажей вооружений, а быстрое сближение Насера и Кастро с орбитой СССР вскоре сделало их потенциально неприемлемыми союзниками в глазах Соединенных Штатов.

С другой стороны, как уже было продемонстрировано в процессе переговоров с США, между ведомствами, ответственными за внешние дела, рос раскол. С одной стороны был МИД, а с другой – министерство Карреро Бланко, которому напрямую подчинялось управление африканскими владениями через Генеральное управление по делам Марокко и колоний во главе с генералом Хосе Диасом де Вильегасом. Причем речь шла не просто о распределении обязанностей, а о глубоком расхождении по существу. Дипломаты из дворца Санта-Крус умели отделять долгосрочные интересы государства от сиюминутных политических нужд диктатуры, хотя и старались делать их совместимыми, тогда как для Карреро и его подчиненных интересы нации и интересы Франко были полностью тождественны. Это расхождение усилилось с 1957 года, с назначением Фернандо Марии Кастиэльи министром иностранных дел, его разногласия с адмиралом годами влияли на принятие ключевых решений.

Таким образом, по точным словам Росы Пардо, в середине 1950-х годов «у испанской дипломатии не было проекта: она представляла собой клубок пафосных инициатив, основанных на дискурсе железного антикоммунизма как основы в комбинации с креном в сторону «Третьего пути» (производные от фалангистского национализма и ресентимента, вызванного изоляцией), и всегда на фундаменте доверия, порожденного пактами 1953 года. Эта «политика сдержанности», как ее охарактеризовала французская дипломатическая служба […] не способствовала сближению с Западной Европой»[710].

Нехватка единой стратегии и отсутствие координации с другой вовлеченной европейской метрополией – в данном случае с Францией – фактически определили процесс деколонизации Марокко. В феврале 1956 года, в соответствии с положениями Устава Организации Объединенных Наций, Даг Хаммаршельд официально задал Испании вопрос о существовании неавтономных территорий, находящихся под ее управлением. Но в знак уважения к национальности генерального секретаря франкистский режим предпочел «сыграть в шведа» и поручил Хосе Феликсу де Лекерике тянуть время и максимально оттягивать ответ.

Если бы ответ был подготовлен в должное время и должным образом, испанский делегат сообщил бы, что в тот момент колонии, контролируемые из Мадрида, делились на три основные юрисдикционные зоны. Во-первых, это была уже упомянутая Испанская Гвинея, включавшая в себя остров Фернандо-По и материковую часть Рио-Муни. Эти территории были организованы для систематической добычи ресурсов – лесных продуктов, бананов, кофе, какао и пальмового масла – посредством принудительного труда местного населения и нигерийских наемных рабочих, управляемых по классической испанской модели административных концессий и делегирования полномочий католической церкви, которая установила систему сегрегации через так называемый Попечительский совет коренных народов (Patronato de Indígenas). Высшая власть находилась в руках генерального губернатора, пост которого в этот период последовательно занимали адмиралы Фаустино Руис Гонсалес и Франсиско Нуньес Родригес. Это отражало важность значения колонии для флота, поскольку она позволяла обосновывать увеличение его доли в государственном бюджете[711].

Во-вторых, существовала так называемая Испанская Западная Африка (AOE), группировавшая зоны Испанской Сахары, мыса Жуби к югу от Французского протектората над Марокко, и небольшой прибрежной полосы, находившейся среди французских владений, – анклава Ифни. Это были территории с преимущественно кочевым населением и слаборазвитой инфраструктурой, по крайней мере до тех пор, пока в середине 1960-х годов не начались инвестиции в добычу фосфатов и не были открыты богатые месторождения Бу-Краа в Сахаре. Основной интерес к этим колониям имел стратегический характер, они служили прибрежным щитом для Канарских островов. Об этом свидетельствовал также военный статус различных генеральных губернаторов, таких как Мариано Гомес-Самальоа, Хосе Эктор Васкес, Мариано Альонсо и Педро Латорре.

Наконец, третьим колониальным владением, и важнейшим с политической, экономической, стратегической, а также символической точек зрения был протекторат Марокко, всегда находящийся под руководством верховного комиссара, должность которого с 1951 года занимал генерал-лейтенант Рафаэль Гарсия Валиньо. С молчаливого согласия Франко и Карреро Бланко именно Гарсия Вальиньо и испанские власти уже несколько лет вели очень рискованную политическую и дипломатическую игру. Ослепленные собственной пропагандой о «испанско-арабском братстве» и стремясь стать незаменимыми посредниками для всех сторон, локальные франкистские руководители предоставляли свободу действий и поддержку независимым группам, таким как Реформистская партия Абдельджалека Торреса и партия «Истикляль» в случае с Марокко, которые подрывали французское колониальное господство в Магрибе. Причем делалось это без особой скрытности, как в случае церемонии, организованной в январе 1955 года Гарсией Вальиньо в конном клубе «Тетуан» в честь султана Мохаммеда бен Юсефа – будущего короля Мухаммеда V, депортированного французами на Мадагаскар летом 1953 года[712].

Такой была расстановка