Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма

главе с «голубым генералом». Часть историографии склонна недооценивать это назначение, считая само собой разумеющимся, что Франко уже давно начертил дорожную карту преемственности с планом передачи власти Хуану Карлосу де Бурбону. Однако трудно игнорировать тот факт, что у Франко не было вице-президента с 9 августа 1939 года, и теперь, случись что-то с самим каудильо, процесс преемственности оказался бы в руках не какого-нибудь бюрократа, а ветерана Второй мировой войны, лично награжденного Гитлером. Еще до официального назначения в отчетах Национальной службы безопасности США указывалось, что, хотя харизматический капитал, накопленный Франко, не может быть унаследован никем, «наиболее вероятный вариант» для сохранения режима как военной диктатуры – «капитан-генерал Муньос Грандес, старший военный офицер после Франко»[831].

Что касается внутренних врагов и инакомыслящих, рецепт франкистов остался, по сути, тем же. Для шахтеров и забастовщиков, пошедших по пути, проложенному Астурией, и вопреки примирительной риторике Солиса на переговорах власти приняли решение вновь приостановить действие гарантий, предусмотренных Хартией испанцев, включая свободу проживания, в результате чего произошли депортации сотен арестованных активистов вместе с их семьями подальше от родных провинций. Обычно их ссылали в небольшие населенные пункты сельской Эстремадуры и Кастилии, а также в Вальядолид, живя в котором они оставили такое приятное впечатление – особенно по контрасту со стереотипами о красных шахтерах, – что среди жителей зародились сомнения в авторитете режима.

Опасаясь потенциального объединения рабочего и студенческого движений, режим применял превентивную доктрину, и любое публичное выражение солидарности со стороны университетов, сколь бы незначительным оно ни было, он пытался пресечь в зародыше. Так, за клич «„Опус“ – нет, шахтерам – да» и исполнение песни «Астурия, любимая родина» («Asturias, patria querida») в университетах Мадрида и Барселоны в полицейские участки были доставлены, среди прочих, Ирене Кастельс, Ана Мария Матуте, Сальвадор Клотас, Анна Сальес и Мануэль Васкес Монтальбан – последний уже давно находился под наблюдением полиции. С этого же ареста начался его формообразующий путь сквозь допросы и военные трибуналы, которые в итоге приговорили его к трем годам заключения в тюрьме города Льейда[832].

Как бы то ни было, показательная порка не принесла ожидаемого эффекта; франкистам не удалось унять астурийскую искру, которая вновь вспыхивала летом 1962 и летом 1963 годов, и тогда режим решил еще сильнее закрутить гайки в своем репрессивном сценарии. Наиболее наглядным свидетельством этого стало вновь появившееся нерегулярное насилие со стороны полиции и фалангистов типа Национального братства временных прапорщиков и группы ветеранов комбатантов, которые давно ждали твердую руку. Они без колебаний трусливо избивали известных коммунисток, таких как Анита Сирго, Тина Перес и Селестина Маррон. Эти женщины стали жертвами практик, указавших на суть диктатуры, все под той же технократической одежкой. Насильственное острижение волос (некоторые из женщин уже проходили через это унижение во время гражданской войны) и принудительное вливание касторового масла – лишь некоторые из карательных практик, о которых рассказывает, в частности, шокирующий короткометражный фильм Аманды Кастро «Стук каблуков» (2007).

С «демократами в мокасинах», как называл Васкес Монтальбан участников «мюнхенского сговора», было неудобно заходить так далеко. Очевидно, сам Франко, как и в случае с монархистами в феврале 1946 года, не прочь был бы применить те же карательные меры, что и к рабочим демонстрантам. Однако и в этот раз политические издержки навязали диктатуре холодный расчет: цена репрессий была слишком высока перед лицом международного сообщества. Таким образом, вопреки возможным представлениям и учитывая принятые в условиях холодной войны пороги допустимого наказания – напомним, бывший венгерский премьер Имре Надь только что был казнен, а кардинал Йожеф Миндсенти уже шесть лет в качестве беженца скрывался в посольстве США в Будапеште, к большому скандалу в католическом мире – франкистская реакция была нарочито сдержанной: лишения полномочий, ссылки на Канарские острова и, конечно же, масштабная кампания дискредитации, насмешек и травли в прессе. То, что самым видным оппозиционерам даже не разрешили вернуться в страну, либо же они сами предпочли на время остаться в эмиграции, как это было с Хосе Марией Хиль Роблесом и Дионисио Ридруэхо, получившими тогда финансовую поддержку от CLC (американского фонда, позволявшего Вашингтону выходить сухим из воды), – лишь облегчило задачу диктатуре.

Ответственные за эти меры осознавали, что они вызовут резонанс в ведущих международных СМИ и протесты со стороны Европейского движения, как это и произошло. Однако они также понимали, что резонанс вряд ли приведет к массовым демонстрациям, изменению официальных позиций правительств, разрыву дипломатических отношений или сокращению торговых потоков. Исходя из этих предпосылок, замена Ариаса-Сальгадо на Мануэля Фрагу во главе Министерства информации и туризма в ходе уже упомянутой июльской перестановки в правительстве скорее свидетельствовала о стремлении улучшить международную коммуникацию и создать обновленный имидж режима, нежели об осознании допущенных ошибок в освещении «мюнхенского заговора».

Неслучайно сам Мануэль Фрага задолго до описываемых событий на заседании Совета Европы декларировал, что «единственная проблема – это плохая информированность мира об Испании». А поскольку нет худа без добра, внутри страны даже существовало мнение, что несколько полемик типа мюнхенской при отсутствии кровопролития могут оказать службу режиму. Мюнхенский случай сработал как своего рода стадная прививка для европейских обществ от излишней чувствительности к постоянным нарушениям прав человека. Переписка, которую в ноябре 1962 года вело Министерство иностранных дел с Карлосом де Мирандой, главой испанской дипломатической миссии при ЕЭС в Брюсселе, подтверждает доверие Франко к этой стратегической линии:

«Хотя нам, конечно, невыгодны громкие зрелищные выступления против нас, но частые и незначительные вспышки негодования в некотором смысле вакцинируют общественное мнение в отношении испанского вопроса и ослабляют действия наших врагов, которые теряют авторитет, снова и снова прибегая к одним и тем же избитым банальностям, от которых та самая публика уже изрядно устала. Действительно, благодаря прогрессу, достигнутому нашей пропагандой за рубежом в последние годы, и большому количеству иностранцев в нашей стране, никто уже не верит, что мы едим младенцев сырыми или что наш режим – это то, что хотят представить наши противники»[833].

На сцену выходят новые персонажи

Тем не менее что-то менялось и в тех самых западноевропейских обществах, которые франкистская диктатура воспринимала как подчиненных своим правителям пассивных наблюдателей и которых она надеялась убедить в своей технократической мягкости с помощью официальных заявлений и избирательной трансляции внутренних событий. Дело в том, что политическая модель послевоенного периода, безусловно демократическая, но все еще очень вертикальная, с ограниченными каналами участия населения за пределами избирательных пунктов, как это блестяще проанализировал Мартин Конвей, постепенно уступала дальнейшему развитию демократии. Появлялось все больше гражданских инициатив, стремившихся к автономности, избавлению от биполярного манихейства и поиску альтернативных источников информации и самовыражения[834].

В этом контексте