Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма

правительства» анализировался по этой логике. В соответствии с ней, в случае если на смену режиму придет новая военная диктатура, рекомендация избегать публичной поддержки такого развития событий объяснялась не приверженностью к восстановлению представительной системы, а тем, что это могло вызвать «отказ от кооперации со стороны следующего правительства»[851].

Вдобавок к этой благоприятной предпосылке режим мог наслаждаться относительно спокойными временами правления Демократической партии в США благодаря привычному сочетанию удачи и добродетели. Как и прежде, кадровая политика режима оказалась весьма удачной: в апреле 1962 года Кастиэлья направил в посольство в Вашингтоне Антонио Гарригеса Диас-Каньабате, человека, идеально вписывавшегося в профиль тех представителей гражданского общества, которых Кеннеди стремился привлечь в свою администрацию. Подобно своеобразному испанскому Роберту Макнамаре, Антонио Гарригес обладал абсолютной идеологической надежностью – его брат Хоакин отвечал за новую редакцию Закона об акционерных обществах (1951) и был одним из самых влиятельных людей Института политических исследований, через который и был налажен контакт с Кастиэльей. Одновременно Гарригес создавал образ независимой фигуры: он не был профессиональным дипломатом, а происходил из деловых кругов и практиковал как юрист в семейной адвокатской фирме. Кроме того, он поддерживал прямые контакты с важными американскими инвесторами – его зять представлял ITT в Испании – и лично знал окружение президента, поскольку во время гражданской войны принимал в Мадриде брата Кеннеди, Джозефа. В течение следующих двух лет Гарригес сумел войти в частные круги Белого дома, где он, в частности, представил новобрачных принца Хуана Карлоса и Софию Греческую, обеспечивал МИД ценными сведениями и вел решающие переговоры по продлению двусторонних соглашений. Неслучайно, став одной из ключевых фигур на заключительном этапе диктатуры, впоследствии Гарригес возглавил все более проблемное посольство Испании при Святом престоле[852].

Но удача, которая всегда благоволила режиму, вновь явила себя в самый нужный момент, и снова благодаря уникальным обстоятельствам холодной войны. В октябре 1962 года, на пике эскалации ракетного кризиса между США, СССР и Кубой Фиделя Кастро, базы в Мороне и Торрехон-де-Ардос были приведены в состояние повышенной боевой готовности. В соответствии с соглашениями 1953 года для этого требовалось только коротко уведомить франкистское правительство. Парадоксальным образом эта слабость в вопросах национального суверенитета обернулась выгодой для диктатуры: американские планировщики восприняли ситуацию как практическое подтверждение выгодной и гибкой позиции, которой США пользовались на Пиренейском полуострове. Несмотря на то что ядерное сдерживание уже начинало смещаться от стратегических бомбардировщиков к подводным лодкам, оснащенным ракетами Polaris, значение испанских авиабаз внезапно выросло. И только хроническое отсутствие координации и взаимопонимания между МИДом и военными помешало в полной мере воспользоваться этим преимуществом, а также растущей важностью порта Рота при переговорах о пересмотре двусторонних соглашений[853].

Параллельно с этим факт, что Куба оставалась одной из главных забот Соединенных Штатов, в конце концов тоже сыграл на руку режиму. Испания, как бывшая метрополия, никогда не разрывала ни дипломатических, ни торговых отношений с островом, в то время как администрация Кеннеди ввела полное эмбарго в начале 1962 года. Несмотря на это и протесты Госдепартамента, президенту был необходим открытый контакт с режимом Кастро, и это стало обстоятельством, которым искусно пользовался Антонио Гарригес. Конечно, службы безопасности США внимательно следили за тем, чтобы такая терпимость не стала источником политического вдохновения на будущее: «в Испании существует множество оснований для законного недовольства текущими политическими, экономическими и социальными условиями. […] Богатство сосредоточено в руках нескольких сотен семей, а улучшение социальных и экономических условий, особенно в сельской местности, происходит крайне медленно». В этом контексте «коммунисты […] при потенциальной поддержке со стороны […] рабочего класса, части студенчества и радикальных фалангистов» могли попытаться установить «левую диктатуру кастристского типа». И пусть такая перспектива считалась крайне маловероятной, США ни при каких обстоятельствах не собирались ее допускать.

«Это могло привести к ситуации, требующей вмешательства США, поскольку она бы оказалась пагубной для безопасности и стабильности Европы, а также для поддержания функционирования наших баз в Испании»[854].

Сам факт, что подобный сценарий вообще рассматривался, показал, в какой степени антикоммунизм стал мерилом оценки любой политической ситуации даже в ретроспективе. Последствия такой логики для общественного мнения отличались в США и Европе. Для американцев, за исключением интеллектуальной элиты Нью-Йорка, память о гражданской войне в Испании и антифашистской мобилизации, некогда возглавляемой гражданским обществом, окончательно размылась. Члены ассоциации ветеранов бригады Авраама Линкольна, далекой от образа героических искателей приключений, воплощенного в книге «По ком звонит колокол», воспринимались как простая лоббистская группа, симпатизирующая красным. Более того, организация официально числилась в списке подрывных структур, составленном Генпрокуратурой США. Сам Франко же представлялся еще одним strongman, твердой рукой, союзником в борьбе с международным коммунизмом[855]. Настолько прочно укоренилась эта перспектива, что в 1963 году, когда Columbia Pictures готовила к выходу один из своих крупных релизов следующего года, фильм «И пришел день мести», вдохновленный жизнью анархиста и городского партизана Кико Сабате, «врага № 1 режима», убитого под Барселоной в 1960 году, продюсеры решили, что зрителю нужно дать хоть какой-то исторический контекст. В результате в фильм включили сцены из французского документального фильма «Умереть в Мадриде» (Mourir à Madrid, 1963) в качестве вступления. Однако и это не помогло: несмотря на звездный актерский состав – Грегори Пек, Омар Шариф и Энтони Куинн, – фильм провалился в прокате. Как спустя некоторое время вспоминал режиссер картины Фред Циннеман: «Я думал, что гражданская война в Испании все еще между нами, но, по-видимому, она была мертва»[856].

Снова убить всех мертвых

Война, казалось, стала для всех очень далеким воспоминанием. Но правда ли для всех? Нет, оставались те, кто по-прежнему, и всегда, настаивал на том, чтобы удерживать 18 июля на первой линии как оправдание самого своего существования, как альфу и омегу всех законов и принимаемых решений: это была сама франкистская диктатура. Она решила напомнить об этом всему миру 20 апреля 1963 года, казнив коммуниста Хулиана Гримау. Его судил военный трибунал в рамках процедуры упрощенного производства по обвинению в убийствах и пытках, якобы совершенных им 25 лет назад, когда он работал в республиканской полиции в Барселоне. Вина так и не была доказана в ходе процесса. В августе того же года режим вновь проявил свою репрессивную сущность: на этот раз руками Гражданской гвардии был убит Рамон Вила Капдевила, известный как Caracremada, последний действующий партизан из НКТ. За этой расправой последовали новые по итогам еще одного коллективного приговора. Казнили Хоакина Дельгадо и Франсиско Гранадоса, обвиненных в закладке бомб в Мадриде, в штаб-квартире Вертикальных профсоюзов и в здании Главного управления безопасности. Эти акции на самом деле были совершены другими членами анархистской организации, Resistencia Interior, но казнены были именно Дельгадо и Гранадос. Приговор был