Испания Франко. Хроники режима. Не единая, не великая, не свободная - Николас Сесма

Тем не менее, как вспоминал графический юморист Форхес по поводу журнала Cuadernos para el Diálogo, пусть это и был только «кирпичик […] от стремления к знаниям, которое разъедало мое поколение», в конечном счете он привел к тому, что демократический лексикон наконец прорвался[895].

И именно Альфредо Ланда был выбран представлять всех тех, кто пересек границу не как турист, а по совершенно иным причинам – в фильме «Поезжай в Германию, Пепе!» (¡Vente a Alemania, Pepe! 1971). Рост экономической эмиграции стал еще одним следствием изменения стратегии, вызванного стабилизацией, которая привела к включению франкистской Испании в поток человеческого капитала с периферии Средиземноморья на север Европы. Так, после Италии и Греции, в 1960 году настала очередь Испании подписать соглашение «о миграции, найме и трудоустройстве испанских рабочих в ФРГ», к которому уже в следующем году присоединился аналогичный договор со Швейцарией, причем авторитарный характер испанского режима не представлял особой проблемы. Как и во многих других технических институтах, возникших в послевоенную эпоху и функционировавших затем по логике холодной войны, франкистская Испания была принята в 1956 году в Межправительственный комитет по европейским миграциям (ICEM, основан в 1951 году).

Таким образом, под эгидой созданного в те годы Испанского института эмиграции (IEE) за следующие пятнадцать лет страну официально покинули не менее миллиона работников, с пиковым показателем 120 000 человек в 1964 году. На самом деле их было намного больше, вероятно, вдвое больше, чем отражено в официальной статистике, поскольку, помимо эмигрантов, прошедших через IEE и Общество эмиграционного обслуживания (OSE), необходимо учитывать также незафиксированные случаи, например сезонных рабочих, которые ежегодно уезжали во Францию на сбор винограда, и прежде всего нелегальных эмигрантов. Жертвы медлительности бюрократии, жадности работодателей, они использовали уже устроившихся на новых местах родственников, их связи в посольствах и консульствах. Были и те, кто хотел избежать политического контроля со стороны IEE. Тысячи испанцев решались на риск: они пересекали границы всего лишь с туристической визой и небольшой суммой наличных – в Германии, основном направлении, на таможне требовалось предъявить минимум пятьсот марок – либо передавали себя в руки мафий, занимавшихся торговлей людьми, с риском оказаться обманутыми и быть брошенными на полпути.

Экспортировать вновь возникшую сельскохозяйственную безработицу, вызванную механизацией, за что и ратовали технократы, без сомнений, было куда более интересно режиму, чем истреблять поденщиков, как в 1930-е годы. В дополнение к этому вплоть до нефтяного кризиса 1973 года денежные переводы, отправляемые как легальными, так и нелегальными эмигрантами, позволяли компенсировать дефицит торгового баланса Испании. Франкистское экономическое чудо в итоге держалось на трудоспособности и самопожертвовании эмигрантов, в основном выходцев из Андалусии и Галисии. Последняя оказалась погружена в «Долгую ночь из камня» (Longa noite de pedra), как писал в 1962 году Сельсо Эмилио Феррейро, чтобы описать судьбу множества обезлюдевших галисийских мест, где рвались семейные связи. Особенно трагично это выглядело в свете того, что галисийцы нередко собирали свои чемоданы, чтобы отправиться на другой берег Атлантики, о чем свидетельствовал душераздирающий снимок «Отец и сын» (El Padre y el Hijo) Мануэля Феррола.

Некоторые из этих проблем нашли отражение в картине с Альфредо Ландой в главной роли, где его персонаж сталкивался с суровой реальностью изгнания, языковыми трудностями и изменением привычек после полулегального прибытия в Германию, поддавшись раздутым обещаниям героя Хосе Сакристана. Тем не менее в картине присутствовали и продуманные умолчания. Например, в ней видны следы многочисленной женской эмиграции, сосредоточенной в сфере домашнего труда, – французская буржуазия даже придумала уничижительное прозвище кончитас для обозначения «испанских женщин в Париже», как это показано в фильме «Испанки в Париже» (Españolas en París, 1971). Их жизненные ожидания и социальный профиль плохо вписывались в официальную пропаганду режима: это, как правило, была более молодая и в основном незамужняя часть, в принципе в меньшей степени склонная к возвращению на родину, чем мужчины, что иронично контрастировало с образом Ланды, которого вдруг охватывает приступ ностальгии при звуках арагонской хоты в исполнении участниц Женской секции фаланги. Но главное искажение заключалось в том, что вся эмигрантская история сводилась к индивидуальной борьбе за выживание, лишенной коллективного измерения. Это касалось даже персонажа политэмигранта в исполнении Антонио Феррандиса. В реальности же, как подчеркивает главный исследователь испанской эмиграции тех лет Карлос Санс Диас, многие соотечественники открывали для себя в принимающих странах действенность профсоюзной борьбы и, вернувшись, вступали в контакт с организациями эмигрантского или подпольного Сопротивления, поскольку

«тот факт, что высокий уровень экономического и социального развития Германии, по-видимому, был связан с системой прав и свобод, уничтоженной в Испании в 1939 году, побудил многих испанских эмигрантов проводить сравнения и ставить под сомнение политические основы диктатуры»[896].

Это стремление к профсоюзной активности со стороны испанских эмигрантов со временем стало «явным раздражающим фактором в официальных отношениях между Испанией и ФРГ», хотя двусторонние контакты продолжали оставаться очень живыми: немецкие предприниматели высоко ценили испанских рабочих, и то же самое наблюдалось у немецкой общественности – особенно в туристических регионах, – которая испытывала явную симпатию к Испании. Прежде всего это касалось Канарских островов, которые навсегда изменили свою судьбу благодаря туризму. До этого «счастливые острова» оставались во многом забытыми центром и, соответственно, рекламой – сигналы RNE и TVE дошли туда только в 1964 году. В глазах режима архипелаг в основном воспринимался как стратегический форпост и место ссылки для инакомыслящих. В этом могли убедиться многие, от Унамуно, сосланного туда во времена диктатуры Примо де Риверы, до самого Франко, временно переведенного на острова во времена Республики, а позже и мюнхенских заговорщиков. Политика режима Салазара в Португалии не слишком отличалась от этого подхода. Азоры и Кабо-Верде точно так же использовались соседним режимом как отдаленные места изоляции. В Кабо-Верде находилась зловещая тюрьма Таррафал. Конечно, мало кто из туристов мог представить, что на Фуэртевентуре, всего в нескольких километрах от волшебных пейзажей Тиндайи, испанская диктатура создала концентрационный лагерь для гомосексуалов[897]: Сельскохозяйственную исправительную колонию Тефия (Colonia Agrícola Penitenciaria de Tefía).

Созданная в 1954 году, колония стала следствием франкистской модификации печально известного Закона о бродягах и преступниках (Ley de Vagos y Maleantes, 1933). До этого времени «гомосексуалы» были объектом публичного риторического осуждения и произвольного преследования без четких правовых оснований, но после внесенных изменений они официально были включены в число так называемых «опасных категорий», фигурирующих в законодательстве наравне с «сутенерами и сводниками […] профессиональными нищими и теми, кто живет за счет чужого попрошайничества, эксплуатирует несовершеннолетних, душевнобольных или инвалидов». Объединенные в обвинении, но разделенные в наказании: закон предписывал, что «гомосексуалы должны быть заключены в специальные учреждения, при этом обязательно отдельно от остальных категорий». В течение последующих нескольких лет тысячи человек – причем известно только о двух женских случаях, поскольку лесбийская любовь полностью пребывала