Сибирский приключенческий роман 6 - Василий Владимирович Коростелев

На ее счастье, волостной помнил Ярко Кавуна как отчаянного казака, еще с турецкой кампании. Выслушал он Марийку, посочувствовал ей, пообещал, что поможет.

– А не пожалеешь, что уезжаешь с Украины? – спросил он, пытливо глядя ей в глаза. – Марийка, подумав, что он не хочет выдавать ей свидетельство, стала доставать из узелка деньги, заранее приготовленные и завернутые в тряпицу. – Не надо. – Волостной отодвинул ее руку с деньгами. – Конечно, я не должен выдавать тебе свидетельства на переселение одной без мужа, но раз он у тебя уже там, то дам. А деньги спрячь, они тебе еще пригодятся. Жаль Ярко, сгинул на каторге, а добрый рубака был. Погоняли мы с ним турок в свое время. Жаль его. – Он призадумался ненадолго, видно, вспомнил молодые годы, потом, тряхнув головой, как бы отгоняя нахлынувшие воспоминания, снова обратился к Марийке: – Подожди, я скажу писарю, чтобы выписал тебе бумаги, а то он сдерет с тебя три шкуры за них, знаю я его.

Дождавшись, пока писарь выписал ей документы, Марийка все равно сунула ему ассигнацию, которую он молча положил в карман. Вернувшись в село, она быстро продала дом, хозяйство, небольшой участок земли, доставшийся ей от родителей. Поклонилась родным могилам, попрощалась с соседями и, взяв с собой только одежду да еду на дорогу, как написал ей Василь, Марийка с детьми отправилась в город на попутной подводе. Когда подвода поднялась на пригорок, Марийка обернулась: где-то далеко, среди бескрайной цветущей степи последний раз мелькнуло перед ней родное село, знакомые белые хаты, высокая колокольня и густые сады… а потом все задрожало, затуманилось от нахлынувших слез.

Чтобы попасть на поезд, шедший на Дальний Восток, ей пришлось обратиться в городе в переселенческий отдел. Шло массовое переселение обнищавших крестьян из украинских губерний на Дальний Восток. Большинство из них ехали куда глаза глядят: им нечего было терять у себя дома, а там они надеялись хоть как-то выжить. Чтобы получить разрешение и билет на отъезд, Марийка давала взятки всем подряд, ничего не жалела, лишь бы только скорее сесть на поезд и уехать.

Хоть и было переселенческое движение организовано государством, но власти, занимающиеся этим, не смогли наладить более или менее сносное обслуживание переселенцев. Перевозились семьи в вагонах-теплушках, переделанных из товарных и неприспособленных для людей. В вагонах не было ни вентиляции, ни отопления в зимнее время, кроме небольших печурок. Не было и никаких норм размещения людей в этих вагонах, а железнодорожное начальство в целях выгоды своего ведомства старалось как можно больше вместить в теплушки переселенцев.

Кое-как протиснувшись в вагон, заполненный людьми и нехитрым скарбом, Марийка нашла свободный угол, где и разместилась с детьми. Расстелив ряднину и положив на нее узлы с вещами, побежала с ведром набрать воды в дорогу. Вернувшись, накормила сыновей и уложила их на расстеленные овчинные кожухи, взятые с собой в ожидании сибирской зимы. Спать мальчишки не хотели, а осмотревшись, уже не сидели нахохлившись, как воробьи, а разыгрались с другими детьми, которых в вагоне оказалось множество. К вечеру поезд тронулся. Все перекрестились: «С Богом!» На некоторое время переселенцы примолкли, задумались, что их ждет там, вдали от «ридной Украины».

Медленно, почти месяц, шли по России поезда с переселенцами. Долгой и утомительной была дорога из родных мест в далекие, незнакомые края. Пыхтя и отдуваясь густыми шлейфами дыма, кряхтел небольшой паровозик, таща два пассажирских вагона с состоятельными людьми, ехавшими в основном по казенной надобности, и несколько теплушек с переселенцами.

В этих деревянных вагонах-теплушках, битком набитых людьми со своим скарбом, было душно, стоял смрад и тяжелый дух от давно немытых потных тел, запах от еды, готовящейся на маленькой печурке с трубой, выведенной в окно. Печка была одна, и пищу готовили на ней каждая семья по очереди, поэтому она топилась почти постоянно, усиливая духоту и без того спертого воздуха. Здесь же женщины застирывали белье, развешивая его под крышей вагона, и тогда совсем нечем было дышать. Широко раскрывать двери теплушки на ходу было опасно, дети могли заиграться и вывалиться, да и от паровоза шел такой смрад, что лица у всех переселенцев были в черных потеках от пота и копоти. На длительных стоянках все пытались отмыться и натаскать побольше воды в дорогу. Но все равно к середине пути в вагонах начались заразные болезни. Родственники заболевших пытались скрывать это, боясь, что их высадят и они отстанут от своей партии.

Первые дни пути Марийка, радостная и успокоенная тем, что наконец-то едет к Василю, не замечала всех мытарств и неудобств дорожной жизни. Сама на стоянках бегала за свежей водой, следила, чтобы не пропустить очередь к печурке, сготовить еду и накормить детей. Конечно, ей было легче, чем семьям с маленькими детьми. Почти постоянно в каком-нибудь углу вагона слышались плач младенцев и раздраженные голоса матерей, успокаивающих их. Никитка же с Матюшей, казалось, не замечали ничего. Они целые дни резвились со своими сверстниками, и лишь к вечеру, утомленные играми и духотой падали на расстеленные кожухи и засыпали. Ближе к ночи и Марийка, усталая от изнуряющей духоты, ложилась рядом с сыновьями, укрывая их от ночных сквозняков, гуляющих по вагону. Долго не могла заснуть, все лежала и думала о том, что их ждет там, в далеком Приамурье, о котором она раньше и не слыхивала.

В отличие от других переселенцев, Марийку неизвестность будущего не пугала. Она ехала к мужу, которого не видела уже более шести лет, и знала, что он ждет их, наверное, уже все продумал, где и как им жить дальше. Наконец-то, они будут вместе…

Но чем дальше и дальше поезд увозил ее от родных мест, тем чаще сердце сжималось от нападающей тоски, и только ожидание встречи с Василем не давало ей впасть в уныние. Она с интересом поглядывала на незнакомые пейзажи, проплывающие за раскрытыми дверьми вагона, на унылые деревни с покосившимися, прокопченными избами и расхлябанными дорогами. Временами подкатывала невыносимая тоска, Марийка начала осознавать, как далеко она уехала от украинских беленьких хаток с плетнями и глечиками на них, от привольных херсонских степей с запахом трав и цветов, знакомых с детства. И если этот унылый пейзаж с раскисшими дорогами и убогими деревнями да полустанками, проплывающий вдоль железной дороги, вызывал у нее тоску и уныние, то темный густой лес, временами подступающий прямо к насыпи с рельсами, его вековые деревья, невиданные ею раньше, наводили страх в душе и сомнения, правильно