Убийство по назначению врача. Как лучшие намерения психиатрии обернулись нацистской программой уничтожения - Сюзанна Паола Антонетта

навязывать пациентам какую‐то деятельность. Эта заметка показывает значительный шаг в общественном уважении к компетентности психиатров. И ключ к спорности суда Шребера. Директор лечебницы Вебер имел все основания верить, что его рекомендация о принудительной госпитализации будет принята.

Самый бурный период в руководстве Пиница наступил, когда человек, провозгласивший себя императором, пока врач жил в Париже, явился со своими армиями к лечебнице в Пирне. В середине сентября 1813 года, во время шестой из наполеоновских войн, Эрнст Пиниц вновь встретился с человеком, обладавшим самыми запоминающимися в истории локонами. Наполеон сражался с германскими княжествами, а также с Австрией, Швецией и Россией. Надеясь удержать Дрезден, он захватил замок, выгнал персонал и пациентов и разбил в Зонненштайне лагерь. В итоге он проиграл Войну Шестой коалиции и с берегов Эльбы отправился в ссылку на остров Эльба.

В истории с Наполеоном столько странности, что, не будь свидетелей, рассказ Пиница мог бы запросто обеспечить ему место среди его же пациентов. Замок был обширен и удобен для обороны, но я уверена, что наверняка казались довольно привлекательными дополнительные удобства лечебницы.

Я полагаю, император и его люди нежились в банях и поигрывали на роялях. Ходили по тем же полам, которые столетие спустя будет мерить шагами Пауль Шребер. Очевидно, и они вносили сюда свой нестройный гул и рев.

Силы Наполеона оставались в Зонненштайне несколько месяцев. Первую ночь изгнания Пиниц и его пациенты провели вместе, заснув на полу близлежащей церкви.

А теперь оставим Пиница с его нежными чертами лица, подозрительностью к французским романам и пациентами, о глубинах безумия которых можно было только гадать. Лечебница Зонненштайн открылась через десять лет после публикации Пинелем «Трактата о безумии», через семнадцать лет после первой речи Пинеля о моральном лечении. Книга оказалась столь же революционной, как если бы за тот же отрезок времени мы преодолели зависимость от психоактивных средств.

Наши флуоксетин, кветиапин, ламотриджин, галоперидол – это, конечно, не плети и не нарывы. Но у них есть побочные эффекты – от снижения либидо до диабета и ожирения, заторможенности и тремора, – которые не прекращаются даже при отмене лекарства. Метаболические последствия приема подобных лекарств вроде высокого холестерина и набора веса входят в список причин преждевременной смерти пациентов. Многие препараты имеют высокий процент отказов – для антидепрессантов он составляет примерно треть от общего числа наблюдаемых, при этом положительный ответ на плацебо‐антидепрессанты примерно такой же.

Наши методы порой доводят молодую женщину до почти коматозного состояния и неконтролируемого слюнотечения, и это не воспринимают как провал лечения. Все эти проблемы решатся сами собой за считанные годы – пока наши малыши вырастут и превратятся в подростков.

Психиатрия как медицинская дисциплина никогда не развивалась линейно. «Дух реформ» Роберта Уитакера ослабевал по мере прогресса XIX века. Как и сегодня, сдвиг начинался с денег. В 1852 году в Германии на каждые пять тысяч человек приходился лишь один обитатель лечебницы. К 1911 году – уже один на каждые пятьсот.

Пропорции были примерно теми же и в других странах. Идеологический выбор между евгеникой и моральным лечением всегда означал выбор между дешевой и дорогой терапией. И эмоционально дешевую заботу: Пиниц, получающий «величайшую радость» от выздоровления одного пациента, должен был испытывать сердечную боль от страданий других. Манифест Фрэнсиса Гальтона о евгенике вышел в 1883 году.

Преемник Пиница в Зонненштайне Герман Лессинг помогал предшественнику перед тем, как перенять бразды правления. Лессинг – исторически несколько труднодоступная фигура. Он больше склонялся к соматическому или телесному подходу к психиатрии, об этом мне сказал директор Зонненштайна Хаген Марквардт. Однако в целом Лессинг поддерживал стандарты предшественника. Истории о Зонненштайне описывают его как лечебницу, управляемую по стандартам Эрнста Пиница до второй половины XIX века, времени Шребера и Гвидо Вебера.

Эпоха Пиница, в которую я включаю время Лессинга, закончилась в 1875 году, когда последнего сменил Вебер. Он превратил Зонненштайн в Замок Дьявола, как назвал его Шребер. После Вебера пришел Георг Ильберг, почитатель и биограф Пиница. В один момент жизни Ильберг выступал за стерилизацию, но позже громко критиковал Программу «Т-4» и противился ей. В 1941 году он опубликовал статью, объявлявшую кампанию «уничтожения» душевнобольных, проводившуюся его бывшим помощником Паулем Ниче, «великой несправедливостью».

Пинель заложил основу лечения, в котором – пусть и в форме, что самому ему была бы ненавистна, – уже таились ростки собственного разложения. Он привнес в свою работу концепции науки и категоризации, разделив безумие на пять общих категорий. Хотя было необходимо включить безумие в ряд явлений, которые можно изучать и изменять, психиатрия вскоре разорвала самого Пинеля надвое. На роль слушателей пришли мыслители вроде Зигмунда Фрейда и Карла Юнга. И со временем изучение внутренних механизмов безумия отдалилось от физических аспектов ухода за безумными.

То, что лечение безумия стало стремиться к его искоренению, отражается и в языке: 1950‐е годы стали периодом развития препаратов вроде галоперидола и хлоропромазина.

Индустрия назвала их нейролептиками, что буквально можно было бы перевести как «захватчики разума».

Одна старая реклама нейролептика изображала мужчину в кресле, которое бешено вращалось, подвешенное на крюке. Крупная надпись гласила: «Выкручивая дьявола». Мелким шрифтом реклама уточняла: больше нам не придется изгонять дьявола жестоким кружением в кресле – теперь его можно выгнать лекарством. В медицинских изданиях чествовали торазин как «химическую лоботомию».

Причем психиатры по‐прежнему проводили настоящие лоботомии и прибегали к смирительным рубашкам, так что образы «схватить» и «удержать» – почти не метафоры, а скорее констатация: все то же самое теперь можно проделывать проще.

Глава 3

Субъективность совершенства. Эвтаназия в мире

В 1883 году кузен Чарльза Дарвина придумал термин «евгеника». Еще никто не использовал слово «гены» и не понимал, что их структура представляет собой двойную спираль – «евгеника» означала просто «хорошее происхождение» или «хорошую породу». Этого кузена звали Фрэнсис Гальтон. У него были пышные (даже слишком) бакенбарды и множество интересов, одни причудливее других. Гальтон родился в 1822 году и умер в 1911, в том же году, что и Пауль Шребер.

Гальтон происходил из состоятельной семьи, которая хотела, чтобы он стал врачом, но он бросил Кембридж, а затем и занятия медициной. Терпения учиться ему не хватало, поэтому получал знания Гальтон в основном самостоятельно. Он написал девять книг и опубликовал уйму статей, посвященных самым разнообразным темам: от дактилоскопии до метеорологии. Горячий приверженец количественных измерений, Гальтон опубликовал в 1872 году работу под названием «Статистические исследования эффективности молитвы». Его изыскание показало, что молитва совершенно точно не помогает исцелению от болезней – вскоре его кузен Чарльз оспорил концепцию божественного замысла, продвигая идею эволюции. Не сказать, чтобы к кому-то из этого семейства выстраивалась очередь с приглашением на ужин.

Страстью Гальтона стала евгеника. Он считал целенаправленное размножение неизбежным