Принц и квакерша - Виктория Холт

их, так что оба поверили, будто другой нарушил клятву верности. Вокруг Элизабет вечно роились захватывающие события. Наверняка и сейчас она была втянута в какую-нибудь тайную авантюру; и всё же у неё находилось время для неуверенного в себе мальчика.

— Вы кажетесь встревоженным, Ваше Высочество, — проговорила она с тем очаровательным участием, в котором кокетство мешалось с материнской заботой.

Он рассказал ей о книге, которую читал, и о том, как Хейтер ее отобрал.

Она небрежно щелкнула пальцами.

— Он просто ищет повода для ссоры. Не берите в голову.

— Но он обвиняет мистера Стоуна в том, что тот пытается сделать из меня якобита! Из меня, мисс Чадли! Да как я вообще могу быть якобитом?

— Вот что я скажу Вашему Высочеству: Хейтер и Харкорт просто мутят воду. Смейтесь им в лицо… и всё тут.

— Хотел бы я быть таким, как вы, мисс Чадли. Вам всё дается так легко.

Она рассмеялась.

— Если бы Ваше Высочество только знали… — прошептала она, но тут же вновь приняла материнский тон: — Не тревожьтесь. Если попадете в беду, просто дайте мне знать. Вы ведь понимаете, что я с радостью предоставлю весь свой житейский опыт в распоряжение Вашего Высочества?

— О, мисс Чадли, я в этом нисколько не сомневаюсь.

Он говорил искренне. Мысль о том, что его поддерживают мать, дядя Бьют и мисс Чадли, приносила утешение.

***

Беда не заставила себя ждать. Хейтер и Харкорт, не теряя времени, изложили свои жалобы на мистера Скотта и мистера Стоуна герцогу Ньюкаслу, а тот немедленно отправился к королю.

— Шен ок, — проворчал король. — Нам натто ф эттом расопраться. Што он себе фоопрашает? Пытается сам сепя прогнать с престола, преште чем он на него фзошел!

Вдовствующая принцесса была вне себя от негодования. То, что принц прочел книгу, излагавшую доводы в пользу Якова II, вовсе не означало, что он с ними согласен.

— Если нас станут обвинять в поддержке каждого мнения, о котором мы читаем, мы далеко зайдем. Неужели лорд Харкорт и милорд епископ полагают, будто нам дозволено изучать лишь одну точку зрения? Мой сын — наследник этого престола. Я желаю, чтобы он изучал историю во всей ее полноте; только так он сможет составить о ней ясное представление.

Ньюкасл был в замешательстве. Вокруг этого дела поднялось слишком много шума. Многие читали «Английские революции». Неужели их всех теперь обвинят в якобитских наклонностях?

Харкорт и Хейтер, однако, считали свое положение непоколебимым и заявили: если Стоун и Скотт не будут немедленно уволены, они подадут в отставку.

— Уволить Скотта и Стоуна! — воскликнула принцесса. — Но кто же тогда будет учить моего сына? От лорда Харкорта и милорда епископа он узнает мало. Истинные наставники здесь — мистер Скотт и мистер Стоун.

Дело получило слишком широкую огласку; в кофейнях и шоколадных домах вовсю обсуждали распрю учителей. Увольнение наставника принца за то, что его застали за чтением книги, вызвало бы лишь насмешки и критику, так что вопрос отложили. Но Харкорт и Хейтер поклялись уйти, если Скотт и Стоун останутся. Однако тех не уволили — просто не нашлось никого, кто обладал бы достаточными знаниями, чтобы занять их место.

Оказавшись в тупике, но не желая ронять достоинство, Харкорт и Хейтер сделали единственное, что им оставалось: подали в отставку.

Их уход, к их великому огорчению, был принят; их места заняли лорд Уолдгрейв и доктор Джон Томас, епископ Питерборо.

Пока эти страсти кипели и утихали, внимание Георга уже переключилось на иное. Он не питал неприязни к Харкорту и Хейтеру, и ему было почти всё равно, покинут они его или нет. Уолдгрейв не вызвал у него особой симпатии, а вот доктор Джон Томас показался человеком очаровательным.

Впрочем, мысли принца витали далеко от классной комнаты. Георг взрослел; он больше не был ребенком.

В последние несколько месяцев он начал засматриваться на молодых дам при дворе — не на сверстниц, а на тех, кто был постарше, вроде Элизабет Чадли. Они казались ему совершенно восхитительными. Ему хотелось беседовать с ними, быть может, целовать им руки и говорить, как они хороши. Это было бы так приятно — и в этой дружбе не должно было быть ничего грязного. Георг мечтал об идеальных отношениях. Как было бы чудесно — создать счастливую семью.

Да, именно так. Быть счастливо женатым, как папа и мама, как лорд Бьют и его супруга…

Эта мысль заставила Георга помедлить и слегка нахмуриться. Но ведь папа и мама были счастливы; они твердили об этом столько раз. У папы были «подруги». Просто друзья, полагал Георг. И хотя у дяди Бьюта была жена — он весьма исправно снабжал ее детьми, — придворные обязанности по естественным причинам удерживали его подле принцессы Уэльской.

Да, это были безупречные союзы, и только такие могли удовлетворить Георга. Он никогда не смог бы примириться с мыслью о грехе.

Он хотел жену, дом и детей. Ему еще не исполнилось шестнадцати, но он был высок и физически развит; он был уже достаточно мужчиной, чтобы желать женщину, и единственным способом удовлетворить это желание для него был брак.

Брак! Он думал об этом постоянно. Пока мать и дядя Бьют со всей серьезностью обсуждали интриги Харкорта и Хейтера, он грезил о женитьбе. Он ясно видел свою невесту: красавица, непременно старше него, ведь в зрелых женщинах было нечто столь умиротворяющее.

И постепенно образ женщины, которую он хотел бы видеть своей женой, обрел плоть. Он видел ее, когда проезжал в карете от Лестер-хауса к Сент-Джеймсу. Она была скромно одета в серое платье квакерши; она была кротка и благочестива; и она была самой прекрасной женщиной из всех, что он когда-либо встречал.

Она сидела у верхнего окна над лавкой торговца бельем на Сент-Джеймсском рынке, и потому он всегда приказывал носильщикам паланкина следовать именно этим путем. Когда его портшез ровнялся с окном лавки, он поднимал глаза и вспыхивал; она смотрела на него с чистотой и невинностью широко распахнутых глаз, а после нескольких таких встреч тоже начала краснеть. Было ясно: она сознает его присутствие так же остро, как он — ее; и это открытие приводило его в восторг.

Мать могла сколько угодно негодовать на негодяев, желающих отнять у нее сына; он отвечал ей машинально. Даже когда лорд Бьют обращался к нему, он едва слышал. Все его мысли были заняты прекрасной молодой