Пост-Америка: как и почему меняются США - Максим Александрович Сучков

«Война тарифов» привела к резкому падению торгового оборота между США и европейскими государствами. К 1933 году общий импорт в США упал на 66 %, а экспорт США снизился на 61 %. Это усугубило набиравшую обороты Великую депрессию в Америке. Все три администрации придерживались изоляционистской политики, отвергая в международных делах роль Лиги Наций и уклоняясь от союзнических обязательств. Все три республиканских президента – Гардинг, Кулидж и Гувер – придерживались бизнес-ориентированного подхода к государственным делам: Кулидж прямо заявлял, что «главным делом американского народа является бизнес», а Гувер, по словам одного из его биографов, не видел «никакой явной необходимости обращать внимание на остальной мир».

«Новый курс» (the New Deal) демократа Франклина Д. Рузвельта стал ответом на 12 лет подобного правления республиканцев и обратил США к новым практикам государственного участия в экономике. Этот курс, как видно из самого его названия, был призван не просто вытащить страну из бездны экономического кризиса, а вернуть уверенность в себе, найти свежие движущие силы Америки, модернизированную систему координат ее развития.

Президентство Рузвельта заложило основы государственного управления Соединенными Штатами на последующие 50 лет, пока республиканец Рональд Рейган не предложил обновленные заветы развития Америки: меньшее вмешательство правительства, свободный рынок, «федерализм», под которым понимался примат власти штатов над властью федерального правительства по ключевым вопросам, и консервативный интернационализм[91]. Последний пункт наиболее разительно отличал новых правых образца 1980-х годов от остальных политических мировоззрений того времени. «Старые правые» 1920-х годов считали, что США не следует активно вмешиваться в дела остального мира, но до́лжно заботиться о собственном доме. «Новые правые» верили в военную силу Америки (и полезность ее применения при необходимости) и в мощь ее расширяющейся экономики. Они рассматривали мир с позиций противостояния капиталистической и коммунистической систем и полагали, что поражение последних «возложит на США ответственность» в предоставлении «свободы» и «демократии» всем желающим. «Экономические консерваторы», с их верой в силу американских корпораций, также приняли идеи интернационализма, полагая, что даже изначально сопротивляющиеся спустя какое-то время подпадут под политическое и экономическое влияние Америки. Подобная позиция «новых правых» Рейгана была отступлением не только от того, во что верили «старые правые», но и от движения «разрядки» во внешней политике, которое ориентировало Америку на мирное сосуществование с коммунизмом. Но запах победы в холодной войне уже витал в воздухе, и соратники Рейгана считали, что соглашаться на какой-то компромисс в таких условиях было бы недальновидным – победитель имел шанс получить все.

В отличие от реалистов консервативные интернационалисты ставили свободу и расширение демократии выше стабильности и идеи баланса сил. В отличие от либеральных интернационалистов консервативные выступают против международных институтов и договоров, которые ограничивают «народный суверенитет» и самоуправление.

Поскольку последующие за распадом биполярной системы четверть века так или иначе продвигали интернационализм в разных формах, многие сторонники Трампа полагают, что их президент стремится порвать одновременно с идеалами «Нового курса» Рузвельта, и с интернационалистским наследием Рейгана. При этом некоторые значимые части рейгановской политики Трамп все же сохраняет, включая главный императив своего президентства – «Сделать Америку снова великой!» (Make America Great Again!).

На самом деле тезис о «нормальности» вернулся в американскую политику еще в 2020 году. Тогда демократы обещали покончить с «разногласиями времен Трампа» и взять под контроль политику по борьбе с ковидом. «Возвращение к нормальности» стало лозунгом победной избирательной кампании Джо Байдена, но на практике его так и не произошло. Америку по-прежнему сотрясали «культурные войны», миграционный кризис не был преодолен, в цифрах экономика выглядела неплохо – демократы стабилизировали рынок труда, нарастили ВВП, производительность и благосостояние многих домохозяйств[92], – но избирателя волновали не макроэкономические показатели, а реальная жизнь, где цена на яйца за четыре года выросла на 33,1 %, на мясо – на 8,2 %, на бензин – на 59,9 %, а на авиаперелеты – на 34,1 %[93]. Не говоря уже о происходящем в мире, где за четыре года президентства Байдена стало еще беспокойнее. Таким образом, миссию по «возвращению к нормальности» второй раз за десять лет взял на себя Дональд Трамп, соединив ее, как в свое время Гардинг, с философией «Америка прежде всего».

Сегодня у обоих императивов новое наполнение и новые носители. За четыре года «подпольного» противостояния демократической машине трампоориентированные республиканцы сумели вырастить под крышами непубличных консервативных организаций собственную интеллектуальную элиту и сформировать целую экосистему «новых новых правых». Это более разнородная коалиция, чем правые Рейгана: тут и т. н. «техномонархи» Кремниевой долины, и идейные сторонники республики, и доктринеры из евангелистских и католических кругов, преподаватели элитных и не очень университетов, журналисты, блогеры, подкастеры, иногда без четкой идеологической ориентации, но уставшие от засилья леволиберальных идей в политике и головах граждан[94]. Прямо сейчас все вместе и каждый по-своему они деятельно формулируют новую идеологическую платформу республиканского правления, насыщают правый фланг американской политики идеями на среднесрочную перспективу, создают альтернативный прогрессистскому нарратив и (больше) не стесняются продвигать и отстаивать его в институциональных и публичных баталиях с идейными противниками. Они готовы менять Америку сообразно этим представлениям и делают это.

Есть и еще одна точка зрения на феномен Трампа, согласно которой стремление к «возвращению величия» и поиск «нормальности» – не симптом революционера, коим его многие почитают и кем он сам хотел бы войти в историю, а признак реакционера. Трамп не предлагает чего-то политически нового: его «программа перестройки» Америки состоит преимущественно из исправлений ошибок предшественников, а не инноваций будущего. Он не создает – по крайней мере пока – новые структуры, он стремится разрушить старые. «В то время как истинные революционеры обычно стремятся к новым общественным моделям, видение Трампа открыто обращается к прошлому, стремясь восстановить идеализированное прошлое», – возмущается видный современный теоретик политической школы реализма Стивен Уолт[95].

Споры о том, является ли Трамп революционером или реакционером, – не просто интеллектуальное упражнение в уточнении семантики терминов. Ответ на этот вопрос может определить степень точности прогнозов успеха или неудачи затеянного им дела и его последствий. Если движение Трампа реакционное, шансов на то, что оно продлится долго, будет иметь глубокие последствия и сильных продолжателей и не будет отменено следующим президентом, меньше, чем если оно действительно революционное. Впрочем, оно может быть и ни тем, и ни другим. Невозможность, с одной стороны, одномоментно сломать строившуюся две сотни лет систему, а с другой – стремление вернуться к золотому стандарту прошлого могут запустить – уже запустили – процессы в политике,