Альрауна - Ганс Гейнц Эверс

Публика охотно поносит нас за разные опыты во благо медицинской науки. Вот, например, вивисекция – господи, люди буквально не переносят этого слова на дух. Эксперименты с возбудителями болезней, прививками – это же самый настоящий лакомый кусок мяса с кровью для борзописцев. Но ведь мы производим опыты почти исключительно над животными. Какой шум может подняться в нашем случае, где речь идет об искусственном оплодотворении, и тем более – человека? Его превосходительство нашел единственную возможность: он берет для эксперимента приговоренного преступника и проститутку, получающую за вовлеченность денежное вознаграждение. Посудите же сами: за такой «материал» не вступится и самый человеколюбивый пастор.

– Действительно гениально, – подтвердил Франк Браун. – Я преклоняюсь пред умом и смекалкой вашего патрона.

Доктор Петерсен поведал, что его превосходительство с его помощью предпринимал в Кёльне различные попытки найти подходящую женщину, но все впустую. Оказалось, что в тех слоях населения, откуда обычно и выходят профурсетки, господствуют совершенно своеобразные понятия об искусственном оплодотворении. Им не удалось толком объяснить женщинам сущность дела, не говоря уж о том, чтобы побудить кого-то из них заключить договор. Его превосходительство пускал в ход все свое красноречие, доказывал очевидным образом, что, во-первых, нет ни малейшей опасности, во-вторых, можно заработать славные деньги и, наконец, в-третьих, медицинская наука останется перед первопроходцами в долгу. Тогда одна особо нахальная жрица дешевой любви прямо заявила, что «всю эту науку» она «вертела на…»… в общем, в выражениях та дама не стеснялась.

– О нравы! – посетовал Франк Браун. – Как она могла!

– И тут так удачно сложилось, что его превосходительству пришлось ехать в Берлин по случаю Международного конгресса гинекологов. Здесь, в столице, выбор, несомненно, больше – к тому же, возможно, и взгляды не столь ограничены, как в провинции. Возможно, даже в этих кругах суеверного страха перед новыми веяниями меньше, а капиталистической сметки – побольше. А уж какой у здешних идейный интерес к науке…

– Да, последнее – несомненно! – с иронией ввернул Браун.

– Да-да! – не уловив интонации, горячо согласился доктор Петерсен. – Просто ужас, с какими замшелыми взглядами пришлось столкнуться нам там, в Кёльне! Любая морская свинка, любая мартышка бесконечно рассудительней и разумней тех продажных женщин. Тут впору решительно усомниться в превосходстве человеческого интеллекта… Надеюсь, здесь моя пошатнувшаяся вера снова найдет твердую почву для себя!

– Вне всякого сомнения! – ободрил его Франк Браун. – Просто позор, если обезьяны и морские свинки одержат верх над берлинскими девками! Кстати, когда явится мой дядя? Он уже встал?

– Давно, – с готовностью заверил ассистент. – Его превосходительство уже отбыл. В десять у него встреча в министерстве.

– Ну а потом? – спросил Франк Браун.

– Не знаю, долго ли это продлится. В любом случае его превосходительство просил меня ждать его в два часа на заседании конгресса. Около пяти у его превосходительства снова важная встреча – здесь, в отеле, с несколькими берлинскими коллегами, а в семь его ждет ужин у ректора.

Франк Браун задумался. В принципе он был рад, что дядя весь день занят: значит, не придется на него отвлекаться.

– Не могли бы вы передать моему дяде, что мы можем встретиться в одиннадцать вечера здесь, в отеле?

– В одиннадцать? – Ассистент скроил озабоченную мину. – Это не слишком поздно? Его превосходительство в это время обычно уже в постели. А уж после такого напряженного дня…

– Его превосходительству придется лечь сегодня чуть позднее, так что будьте добры передать ему это, – категорично заявил Франк Браун. – Одиннадцать часов – совсем не поздно для наших целей, скорее даже несколько рано. Назначим же лучше в двенадцать. Если бедный дядюшка слишком устанет, он может до тех пор немного поспать. А теперь, доктор, будьте здоровы – до вечера. – Он встал, поклонился и вышел.

Франк стиснул зубы, почувствовав, как глупо было все, что он наболтал этому славному эскулапу. Столь мелкими казались теперь его насмешки, столь дешевыми – остроты; стыд, да и только! Все нервы и жилы жаждали действия, а он болтал ерунду, мозг взрывался тысячами искр – а он вымучивал студенческие каламбуры!

Доктор Петерсен долго смотрел ему вслед.

– Как много в этом хлюсте заносчивости! – сказал он сам себе. – Даже на прощание руку мне не пожал. – Он налил еще кофе, разбавил его молоком, аккуратно намазал масло на хлеб – и подумал с искренним убеждением: заносчивость к добру не ведет.

Эта нехитрая обывательская максима согрела его простое сердце.

Был почти час ночи, когда Франк Браун наконец пришел.

– Прости, дядюшка, – сказал он небрежно.

– Ох, племянничек, – заметил тайный советник, – долго заставляешь себя ждать.

Франк изумленно посмотрел на него:

– Видит бог, мне было чем заняться, дядюшка. Впрочем, ты жертвовал терпением не ради меня, а ради своих интересов!

Профессор покосился на него.

– Мальчик мой! – начал было он, но тут же взял себя в руки. – Ладно… замнем это для ясности. Благодарю тебя, племянник, за то, что приехал помочь. Итак, мы готовы идти?

– Нет! – отрезал Франк Браун в слепом ребяческом упрямстве. – Я хочу еще виски с содовой, у нас достаточно времени. – Таков был его характер – доводить все до предела. Чувствительный, болезненно восприимчивый к любому слову и малейшему упреку, он тем не менее дозволял бесцеремонность в общении с другими. Постоянно подсовывая под нос другим самые грубые истины, сам он не мог вынести и намека на подобные вещи.

Он понимал, что задевает старика. Но именно тот факт, что дядя в принципе на него реагирует, что так серьезно воспринимает его невинные, как казалось, шалости, – именно этот факт обижал его больше всего. Он воспринимал почти как унижение то, что тайный советник настолько не понимает образа его мыслей и чувств, и невольно стремился противостоять этому, доводить до конца свои капризы. Ему пришлось еще плотнее натянуть на себя маску и действовать в той манере, каковую он разучил на Монмартре, – pour épater le bourgeois[8]. Он не торопясь осушил свой стакан, затем поднялся небрежно, словно какой-нибудь меланхоличный, скучающий принц.

– Если господам угодно… – Его жесты были снисходительны, как будто адресованы кому-то стоящему бесконечно ниже по положению. – Карету господам!

Они поехали. Тайный советник молчал; нижняя губа свешивалась вниз, а на щеках под глазами виднелись большие мешки. Огромные уши выдавались в обе стороны; правый глаз отливал каким-то зеленоватым блеском. «Он похож на сову, – подумал Франк Браун, – на старую уродливую сову, караулящую добычу».

Доктор Петерсен сидел на переднем сиденье, приоткрыв рот. Он не мог никак взять в толк, с чего вдруг племянник ведет себя столь пренебрежительно и недопустимо со своим высокородным