Сибирский приключенческий роман 5 - Юрий Семенович Манаков

надежда, что с ним разберутся, извинятся, отпустят, восстановят в правах и на службе, то здесь, стоя на обрыве, он понял, что обратного пути нет. Отсюда дорога только в одну сторону. Никто не станет исправлять ошибку. Нет такой силы, чтобы исправить её. Егор Павлович понимал, что и сам он мог допустить такую же ошибку в отношении другого человека. Теперь вот случилось с ним. Лес рубят — щепки летят. Стоять было тяжело, ноги не держали. Егор Павлович взглянул на конвойного, тот махнул рукой, мол, садись на землю.

Погрузка затянулась. Внутренности баржи были разделены перегородками. Кузнецов распорядился отделить мужчин от женщин, и это решение привело Колубаева в состояние полного изумления. Если весь путь эти мазурики ехали в поезде без всяких перегородок и пользовались одной парашей на всех, то какого чёрта надо разделять их на баржах? Где ум у начальства? Эти вопросы Колубаев задал самому себе, разумеется, мысленно, а вслух сказал Кузнецову, мол, «так точно» и лихо козырнул. Мигом распорядился поставить перегородки на баржах. Пусть деклассированные элементы едут раздельно, хотя вместе им было бы веселее. С этими мыслями Колубаев поднялся на обрыв, где увидел толпу сидящих и лежащих на земле людей.

— Отставить! Подъём! — проорал Колубаев, но люди не пошевелились. Это были арестованные по политическим мотивам. Их привезли из следственных изоляторов ГПУ под видом деклассированных переселенцев. Избитые, полуживые люди не могли встать; Колубаев знал, что они не встанут. Эти люди понимают, что их везут на смерть, и от этого им уже ничего не страшно. Колубаев развернулся и пошёл в другую сторону. Надо перетащить вредителей советского строя на баржи, пока не приехал Кузнецов. Сами они не дойдут. Вскоре подогнали свежую роту конвойных из подразделения ГПУ. Колубаев посмотрел на нашивки, но в рассветном мраке не понял, у кого и сколько кубарей на петлицах. Товарищ Долгих всё-таки поставил, хоть и с большой неохотой, резолюцию на запросе по откомандированию младшего оперсостава ГПУ с целью формирования каравана в установленные партией и правительством сроки.

— Кто у вас старший? — крикнул Колубаев, чувствуя налитый металлом голос. Впервые он командовал ротой из чекистского подразделения. Хоть в этом повезло, теперь будет о чём рассказать внукам.

— Помощник уполномоченного Фрол Панин, — сказал высокий румяный парень с русым чубчиком. Совсем малолетка, по виду ещё восемнадцати нет, но Колубаев присмотрелся и понял, что помощник уполномоченного значительно старше, чем выглядит.

— Ты, Панин, чё стоишь, как гопник у фонаря? — вздёрнулся Колубаев, но Панин не дослушал, отвернулся и спрыгнул под обрыв, видимо, побежал делать рекогносцировку. Колубаев чуть не задохнулся от гнева, но сдержал себя, поняв, что переборщил с командой. Гэпэушникам не нравится, когда им отдают приказы. А этот молодой да ранний. Руководство края перебросило резервы ГПУ для организации работы со спецпереселенцами, Москва с нетерпением ждёт отчётов, здесь уж не до командного тона. Скорее бы первый караван ушёл, а дальше всё пойдёт как по маслу. Но дело по организации погрузки шло медленно; истощённые люди падали с трапов, их отлавливали баграми, далеко по реке разносились крики и стоны. На берегу лежали искалеченные арестанты, которые не могли без чужой помощи спуститься вниз по обрыву. Колубаев подогнал ещё одну роту конвойных, в этот раз из тех, кто выполнит любой приказ без оглядки на чужое начальство.

— Этих поднять, разбудить, хоть силком тащите к реке! — крикнул Колубаев и умчался вниз, а Фрол Панин, поднявшийся на берег, молча позвал своих. Приказ есть приказ. Надо выполнить, иначе этот караван останется в сайме до лета.

Вдруг его лицо передёрнулось, как оружейный затвор. Фрол увидел Чусова. Они посмотрели друг на друга и опустили глаза. Каждый знал, о чём думает другой. Чусов расшевелил остатки надежды на спасение, но понял, что не спасётся. И вдруг невыносимая боль перекорёжила душу и тело, заставив вздрогнуть стоявшего рядом Фрола. Егор Павлович вспомнил о жене и дочери. Боль о судьбе семьи заглушила надежду на собственное спасение. Чусов знал, что он сейчас сделает, чтобы спасти жену и дочь. И Фрол всё понял. Егора Павловича решили оформить как спецпереселенца и отправить на барже в Александро-Ваховскую комендатуру. Фрол покрутил вальтером. Эта привычка досталась ему от Алексея Роднина. Панин ещё не успел толком послужить, а чужие привычки уже въелись в него, как вторая кожа. Зоя Сильвестровна пропала, Чусов стал инвалидом. Одна нога переломана у бедра, вторая ещё двигается, на руках живого места нет, лицо опухшее, синее. Били со знанием дела, но разум не выбили, глаза у Чусова заплывшие, но ясные. Зато навсегда изувечили.

— Ты чего стоишь? Щас товарищ Долгих прибудет! Гони их к баржам!

Вернувшийся Колубаев с силой толкнул Панина, с радостью осознавая, что теперь-то рассчитается с чекистским выкормышем за пережитое унижение. Фрол взмахнул рукой, отталкивая коменданта каравана, незаметным жестом подзывая подмогу. Его тут же окружили свои, выстроившись полукругом. Колубаев мигом скукожился и снова метнулся вниз, отчаянно маша руками. Панин проводил его взглядом, а сам незаметно подобрался к Чусову. Они были почти рядом: один полулежал, второй стоял над ним, поигрывая пистолетом.

— Пристрели меня, Фрол, пристрели, — почти прошептал Егор Павлович, искоса наблюдая за погрузкой. Чусов старался не смотреть на Панина, боясь, что тот испугается и всё испортит.

— Не могу, Егор Палыч, рука дрогнет, — ответил Фрол и убрал пистолет.

— Пристрели, прошу тебя, а Зою найди! Спаси её! Она где-то здесь.

Фрол молчал, глядя под обрыв. Зачем-то снова вытащил вальтер, покрутил в руках и застыл. Чусов прав. На барже ему не выжить. Много увечий, на бедре открытая рана, кто его будет перевязывать? Сгниёт он там. Зажив сгниёт.

— Да не могу я, Егор Палыч, не могу! — взмолился Фрол, опуская руку с пистолетом.

— Стреляй, гнида проклятая! — взревел Чусов из последних сил.

«Это он хочет меня спасти: мол, пристрелил за дело, за гниду!» — подумал Фрол и, вздёрнув руку, выстрелил. Попал с одного раза. Чусов повалился на спину. В утреннем сумраке не видно было крови, словно Егор Павлович просто упал, сидел-сидел и вдруг повалился. Синяя дымка медленно поползла по траве. Выстрела никто не услышал. Фрол прислушался к себе. Его не трясло, не знобило, рассудок не помутился, лишь появилась какая-то холодная отстранённость, словно это не он стрелял, а его самого застрелили.

— Ты чего? — прилетел снизу Колубаев. — Ты зачем его? Народу и так не хватает, а ты тут…

Колубаев сознательно не произнёс слова, определяющие действия Панина. Дело можно было повернуть и так и этак, если вовремя доложить куда положено, тогда