Сибирский приключенческий роман 5 - Юрий Семенович Манаков

— Колубаев? Где Колубаев? — послышалось во дворе комендатуры.

— Тут я, товарищ начальник конвоя! — звонким голосом отрапортовал кто-то жизнерадостный, и голос у него был сочный, до того наполненный жизнью, что пробуждал всё живое вокруг. Как будто утренний петух возвестил о начале следующего дня или с воли пришла добрая весточка. Истощённые люди зашевелились, радуясь пробуждению. Все подумали, что бодрый голос возвестил о начале другой, благополучной жизни, от которой их насильно отлучили.

— Твоя задача, Колубаев, собрать всю эту шушеру и погрузить на баржи! Считать по спискам, а не по головам!

— Товарищ Кузнецов, это же невозможно, они тут все больные, вон как несёт от склада, не продыхнуть, — заныл уже другой голос, не такой жизнелюбивый. Но было понятно, что говорит один и тот же человек.

— Колубаев, я тебе не «товарищ Кузнецов», я тебе «товарищ начальник конвоя»! Прошу обращаться ко мне по форме!

— Слушаюсь, товарищ начальник конвоя!

— Так вот, повторяю, соберёшь всю эту шалупонь и погрузишь на баржи. Они стоят у саймы. Пайки из расчёта 700 грамм хлеба на человека, вещёвку, воду, всё подготовь. Есть предписание товарища Эйхе, чтобы эти мазурики были обеспечены всем необходимым. А ты, Колубаев, назначен начальником каравана. Сам товарищ Долгих приказ подписал!

— А как же так, товарищ начальник конвоя, — осевшим голосом поинтересовался Колубаев, — разве не одна баржа будет?

— Две! Повезёшь четыре тысячи голов, следом пойдёт другая баржа, но поменьше, ещё на две тысячи. Она нагонит тебя. Там её и встретишь. Всё! Приказ ясен?

— Так точно, товарищ начальник конвоя! — почти прошептал Колубаев, но на складе его услышали и вздрогнули: лютая ненависть к переселенцам зазвенела в этом шёпоте. Словно они были виноваты в том, что Колубаева назначили начальником каравана.

— Увидимся на совещании у товарища Долгих!

Послышались шаги, разговоры отдалились. Галина подсела к бывшим раскулаченным, старики о чём-то шептались, молились, судя по монотонным звукам.

— Ильдар-абый, что это было? — прошептала Галина, косясь на Мизгиря. Тот зорко следил за переселенцами со своего насеста. Уголовники выбрали самый сухой угол, конвойные притащили им какой-то ящик, то ли из-под муки, то ли из-под зерна. На этом ящике они и кантовались, наблюдая за остальными переселенцами.

— Опять нас повезут куда-то, дочка, — заплакал старик, — боюсь, что мы со старухой уже не вернёмся оттуда.

— Мы все не вернёмся, — спокойно возразила Галина. В эту минуту она поняла, что муж Гриша никогда не найдёт её. Ему не по силам пройти этот путь. Каждый день из центра уходят составы с беспаспортными и деклассированными элементами, разъезжаясь в разные концы страны. Составов и концов много. Умом не понять, взглядом не объять. Если их пересадят на баржу, то это всё, конец, разлука навсегда. Мыслимое дело, через всю страну, без документов, без учёта, конвойные считают по головам, как скот, нигде никаких следов, нет, Гриша не сможет найти иголку в стоге сена. А, может, он и не ищет? Он, поди, давно забыл, что у него когда-то была жена.

— Не надо так, дочка! Ты молодая, красивая, тебя всяко муж ищет, вон, говорят, будут списки составлять, — вздохнул Ильдар-абый и перестал плакать. Утёр слёзы и заботливо подвинул ведро с остатками воды. — На вот, попей немножко. Утром конвойный принёс. Я тебе оставил на дне.

— Что ж они воды-то нам жалеют? — невольно вырвалось у Галины. — Не помыться, не попить…

— Уморить нас хотят, видно, но ты не поддавайся, тебе жить надо. Бог дал жизнь, он и заберёт её. На барже тяжело будет, нас уже перевозили, но там всё же лучше, чем здесь, — сказал Ильдар-абый и устало махнул рукой. Галина сжала губы. Старик успокаивает себя, что где-то будет лучше. Человек живёт надеждой.

Галина вернулась к Розе и обмерла. Девочка держала на себе привалившегося к ней Николая Петровича. Открытые глаза Вяхирева уставились в пустоту, на что-то невидимое пустым взглядом. «Умер, вот и закончились твои муки, Николай Петрович, бедный ты мой человек!» — подумала Галина и попыталась позвать конвойных, но Мизгирь окриком остановил её, мол, не лезь не в своё дело. С ящика прибежал Комар и оттащил Вяхирева в общую кучу покойников, тех, что умерли в этот день. Куча незаметно подрастала. Со времени визита Кузнецова и Колубаева прошло уже несколько дней. Наконец послышались крики, смех, ругань, бряцание оружия.

— Выводи по одному!

— Как считать, по головам или посписочно?

— Сначала по головам! Потом сверим по спискам. Нам надо 4 тысячи. И две на вторую баржу. Вторая пойдёт днём позже. Успеем набрать!

— Так тут явная недостача. Много народу померло за неделю. Почти половина. Они же дизентерией болеют.

— Откуда хочешь, возьми, но на первой барже должно быть четыре тысячи человек. Возможно, приедет товарищ Долгих, как мы отчитаемся перед ним?

Во дворе долго молчали, даже оружием не брякали. Все затихли.

— Если не восполнишь состав, я тебя самого спецпереселенцем оформлю, понял, Колубаев?

— Так точно, товарищ начальник конвойной службы!

И забренчали, задёргали затворами, шумно посыпались брань, матерки и хохот. Мизгирь подглядывал в щель между досками. Неожиданно дверь распахнулась, полился яркий солнечный свет. Люди жмурились, прятали глаза, отворачивались, словно боялись, что солнце обнажит перед миром их душевные муки и тайны. Никто не хотел раскрываться даже перед солнцем. Людям было стыдно за себя, за свои унижения, за свой невольный позор.

Часть третья

Баржа

Глава первая

Сонный город готовился встретить новый день. Переселенцы шли мимо, по окраине, не веря, что совсем рядом течёт обычная, мирная жизнь, пусть сложная, полуголодная, но всё-таки жизнь. Невдалеке слышались трамвайные звонки, скрежет рельсов, шум редких автомобилей. Люди проснулись, собираются на работу, пьют чай, завтракают. И никто из них не думает, что завтра их могут забрать, бросить в поезд и увезти на край света, чтобы не то что близкие и родные, а даже сам человек забыл о себе, кто он такой. Можно перетерпеть и нужду, и унижения, коли ты у себя дома, в тепле, в привычном месте. Но если сорвали с места, повезли куда-то в ночь, заставили забыть не только имя и фамилию, но и самого себя, то человеку не хочется жить. Нет тогда никакой жизни. Есть условное существование, тупое ожидание конца мучений. У каждого человека должна быть семья и фамилия, документы, а еще кровать и стол, чашка и ложка. И никто не имеет права отнять то, что положено