Сибирский приключенческий роман 5 - Юрий Семенович Манаков

Весь день люди топтались во дворе комендатуры, боясь открыть широко глаза, а ночью всех повели к баржам, приказав идти тихо. За малейший шум били прикладами, ведь рядом находился жилой квартал. Живые не должны были слышать мёртвых. Колонна растянулась вдоль дороги, но конвойных прибавилось. Плотно оцепив процессию полумёртвых истощенных людей, конвоиры для порядка вздёргивали затворы, мол, не вздумайте заголосить, сразу ляжете в весеннюю грязь и в ней и останетесь. Нам формуляры заполнять некогда.

Шли всю ночь, к баржам подошли на исходе, когда темнота вплотную приблизилась к рассвету, попав во временной отрезок между поздней ночью и ранним утром. Вроде ещё темно, но уже можно понять, где находишься, чтобы двигаться, не спотыкаясь. У барж толпились какие-то люди, кое-где брезжили огоньки.

Если до этого Галина кое-как справлялась со страхом, то сейчас ей стало по-настоящему страшно до судорог, до трясучки, а когда спазмы скрутили живот, Галина перепугалась, что у неё тоже началась дизентерия. В этой сплошной грязи она ещё сохраняла женскую стыдливость, и даже в мыслях не допускала, что у неё может случиться произвольное калоиспускание, как у многих. Издалека было видно, как людей из первой колонны сбрасывают внутрь баржи, как мешки с картошкой. Галина инстинктивно прижала к себе Розу, и, забыв о физических муках, бросилась догонять бывших раскулаченных.

— Ильдар-абый, подождите, давайте вместе держаться! Я боюсь не за себя, за Розу. Она такая хрупкая! Ильдар-абый, а как вашу жену зовут? А то мало ли что, а я не знаю её имя…

— Рахима, дочка, Рахима-апа, так её зовут. Она по-русски не понимает. Совсем не понимает. Не знаю, как мы доедем. И куда нас повезут? Ты не слышала?

— Да слышала я, Ильдар-абый, слышала, Мизгирь сказал, что в Александро-Ваховскую комендатуру. Это где хоть?

Старик споткнулся, почти упал, но Рахима-апа подсунула мужу руку под живот и приподняла его.

— Это очень далеко, дочка, на самом краю света. Там земля кончается. Александро-Ваховская комендатура — самое страшное место на земле. Страшнее её ничего нет. Мы не доедем с Рахимой. Мы пропадём там.

Старик опёрся на жену, они пошли вперёд, и вскоре затерялись в толпе переселенцев. А ведь они не старики, им ещё к пятидесяти только, а выглядят совсем дряхлыми. Галина отстала от процессии. Столько горечи было в словах Ильдара-абыя, что она разом ослабела. Роза плелась следом за ней, молча и терпеливо. Галина подумала, что Роза на редкость выносливый ребенок — не хнычет, не жалуется, не просит есть и пить. Может, тоже смерть чувствует? Галина вгляделась в лицо девочки. Роза подняла глаза и мягко улыбнулась; волна нежности затопила Галину. Она забыла, где находится и что с ней происходит. «Неужели улыбка ребёнка может возродить надежду, — подумала она, — может. Надежда всегда есть. Мы спасёмся. Гриша меня любит. Гриша найдёт меня хоть на краю света!»

На обрыве стояли военные и шумно переругивались.

— Колубаев, у тебя недочёт, где ты возьмёшь ещё полторы тысячи народу? Товарищ Долгих приказал составить списки на всех лишенцев. Я не стану заниматься приписками! Сам выкручивайся!

— Так откуда недочёт? Эти переселенцы поумирали от дизентерии. Вон, на ходу сотнями мрут. На дороге их бросили. Формуляры не заполняем, лекпом акты на умерших в комендатуре общим списком составил. Там не полторы, а две тысячи трупов. Их тоже куда-то девать надо!

— Я ничего не знаю! — отрезал собеседник. — Я ничего не слышал. Достань полторы тыщи народу. Лучше две тыщи. А то тебя самого в баржу засунут. Понял?

Колубаев молчал. Ему хотелось выругаться, чтобы отбить натиск, но вдруг ощутил страх. С караваном идти долго и трудно, неизвестно, как дорога ляжет, да как бы самому не срубили головушку в начале пути.

— Есть, товарищ начальник конвойной службы! — нечеловеческим голосом выкрикнул Колубаев. Переселенцы, услышав крик, оцепенели, словно прозвучало что-то противоестественное, угрожающее всему миру. И с этим человеком им суждено плыть вниз по реке. Отголоски ещё долго дрожали в сыром воздухе, тревожа водную гладь реки и души измученных людей.

— Чё встали? А ну, пошли, скоро рассветёт!

Посыпались тычки, лязг затворов, стук ударов. Люди послушно засеменили, стараясь не сорваться с обрыва.

* * *

Чусов лежал на полу в карцере комендатуры. Его бросили на пол и, облив водой, ушли. Егора Павловича мучили недолго, но изуродовали навсегда, переломав суставы в локтях и коленях. Идти он не мог. Его принесли сюда. На допросе ни о чём не спрашивали, но и без того было ясно, что забрали по доносу Рагузина. Когда Чусов попытался объяснить, что решение о строительстве стадиона в Томске было принято в Москве и доведено до всех членов Томского горсовета на служебном совещании, на котором присутствовал Александр Николаевич, его не стали слушать, молча набросились и долго истязали, входя в раж. А когда устали, когда надоело молотить и выкручивать до хруста человеческие кости, бросили на холодный пол.

Егор Павлович посмотрел в потолок и ощутил ясность сознания, как будто его не истязали много часов, а он спокойно проспал добрую половину суток на чистой и удобной кровати. Чусов не знал, что человеческий организм не осознает предела своих возможностей, и чем больше его истязают, тем больше ему хочется жить. Ещё три дня назад Чусов кого-то допрашивал, расспрашивал, давал нагоняи, распекал, кому-то грозил расстрелом, но не думал, что сам попадёт в переделку.

Егор Павлович не верил в то, что случилось. Всю вину за свой арест он возложил на Рагузина, старого, завистливого человека. Доносительство обрело большую силу. Каждый может написать о перегибах и ошибках на местах, и органы ГПУ должны немедленно отреагировать на сигнал. Егор Павлович по-прежнему верил в советскую власть и считал её самой справедливой на земном шаре. Не было у него сомнений в справедливости социалистического строя, не было. При большом строительстве случаются мелкие недочёты. Ни на миг он не усомнился в искренности своей веры, и она придала ему сил. Егор Павлович заставил себя приподняться, долго стягивал с себя гимнастёрку, затем зубами и переломанными пальцами пытался наложить жгуты на колени. Главное, спасти ноги, с руками можно подождать. С грехом пополам что-то намотал, затянул уцелевшими зубами и вдруг почувствовал спасительное облегчение. Дикая, мучительная боль стала тише, прекратилась тошнота. «От боли тошнит, желудок-то пустой, — подумал Егор Павлович, — как там Зоя, как моя девочка? Где они?» И сразу пульсирующая боль вернулась. Тело задёргало, будто его подключили к электрическому току.

— Алексей, да я тебя, как брата прошу! — послышалось у двери. Загрохотали сапоги,