Мифы о смерти и загробных мирах - И. В. Афанасьева

Франц Тейхель. Гуси-лебеди. 1850 г.

Финалом становится момент, когда сестра и брат спасаются от Яги, забравшись в печь. Этот образ явно отсылает к материнскому лону: дети символически умирают и затем рождаются заново. Настенька выходит из испытания девушкой, готовой к будущей семейной жизни.

Там, где спят предки

В глубокой древности представления о смерти и погребении у славян постепенно менялись вместе с образом жизни и культурой. На ранних этапах умерших хоронили в позе эмбриона, как будто готовя к новому рождению. Позднее, уже на рубеже бронзового и железного веков, порядок захоронения изменился. Усопших стали хоронить лежащими на спине, с выпрямленными руками и ногами, словно мирно спящих. Именно отсюда и пошло слово «покойник»[9]: умерший представлялся не исчезнувшим, а продолжающим «спокойно спать» в земле, охраняя родовую территорию и усиливая ее плодородие.

Со временем похоронные обычаи усложнились. Оседлый образ жизни и земледелие делали особенно значимыми явления природы: дождь, молнию, солнце. Считалось, что души усопших могут быть посредниками между миром людей и небесными силами, прося за живых. В середине II тысячелетия до нашей эры наряду с захоронением тела в землю (ингумация) появляется кремация, то есть сожжение покойника на костре[10]. Теперь душа не оставалась возле тела, а возносилась вместе с дымом погребального костра в Ирий, к богам. Там она могла замолвить слово за род и выпросить дождь или удачу.

Тем не менее связь мертвых с миром живых сохранялась. Считалось, что души возвращаются в мир живых в особые дни, когда их поминали возле могил. Ингумация и кремация долго существовали параллельно: то одна, то другая традиция выходила на первый план.

Для обряда кремации сооружался особый погребальный костер, называвшийся «крада велика». Его высота достигала 3–4 метров, площадку окружали рвом глубиной около полуметра и шириной примерно двадцать сантиметров, с общим диаметром до семи метров. Конструкцию обносили легкой оградой с воротами и укладывали по периметру снопы соломы, создававшие густой дым[11].

После сожжения тела устраивалась тризна, которая включала в себя ритуальные игры и состязания, подобно тому, как у римлян похороны сопровождались поминальными играми.

Особое место в обряде занимала домовина – деревянное сооружение, похожее на уменьшенный дом. Она стояла на четырех столбах или пнях, что напоминает избушку на курьих ножках. Обычно домовина представляла собой двускатное строение размером примерно 1,5 × 2 метра с маленьким окошком. Ее очень точно изобразил Николай Рерих в картине «Изба смерти». После сожжения тела прах собирали в специальную урну (или просто в горшок) и помещали в домовину либо закапывали под ней. Вместе с усопшим клали вещи, которые могли пригодиться в иной жизни: сосуды, украшения, пряслице. Со временем такие погребения объединялись в целые «города мертвых»[12].

Николай Рерих. Изба смерти. 1905 г. Музей Рериха. Нью-Йорк, США

Некрополи обычно располагали рядом с селениями вдоль дорог. Но если это было невозможно, выбирали место, напоминавшее окрестности деревни: считалось, что покойники не должны привыкать к новой среде.

Домовины использовались не только для погребений, но иногда и в необычных обстоятельствах. Так, Борис Рыбаков, ссылаясь на «Сказание о начале Москвы» XIV века, приводит эпизод, когда князь, спасаясь от заговорщиков, укрылся в домовине: «И нашел струбец, погребен ту был упокойный мертвый. Князь же влезе в струбец той, закрывся…».[13]

На изменение похоронных традиций большое влияние оказало соседство с кочевниками. Скифы насыпали курганы, и славяне переняли этот обычай. Под влиянием сарматов, которые не знали кремации, славяне постепенно вновь вернулись к ингумации. В разных регионах преобладало то сожжение, то захоронение в землю, и эта двойственность сохранялась вплоть до первых веков нашей эры.

Когда началось расселение славян – на юг, в сторону Балкан, и на север, к Балтийскому морю и озеру Ильмень, – возникла новая проблема. Уходя все дальше, племена оставляли могилы своих предков. А ведь никто не мог гарантировать, что чужаки не потревожат покой, не разграбят и не осквернят захоронения. Решение оказалось простым и надежным: над домовинами стали насыпать курганы разной величины. Эти курганы назывались «могылами»[14] и являлись символическим щитом, защищавшим усопших от забвения.

Особый интерес для археологов представляют княжеские курганы, такие как знаменитая Черная могила в Чернигове [15]– один из крупнейших памятников X века, сохранивший в своей глубине множество артефактов и существенно расширяющий наше знание о той эпохе. Помимо археологических раскопок, важным источником информации о погребальных обрядах стали письменные свидетельства. Наибольшую известность получил рассказ арабского путешественника Ибн Фадлана (X век), включенный А. Я. Гаркави в книгу «Сказания мусульманских писателей о славянах и русских» (1870)[16].

Ибн Фадлан. Страница рукописи на арабском языке. XIII в. Институт рукописей имени Мухаммеда Физули Национальной академии наук Азербайджана

Сопоставив археологические находки и текст Ибн Фадлана, можно восстановить облик древних княжеских похорон. Сначала отмечали участок, где должен был располагаться курган, и делали первичную подсыпку земли. На ней устраивался костер. Пока шла подготовка, тело князя помещали во временную могилу с крышей. Все имущество умершего делили на три части: одну оставляли семье, вторую использовали для похорон, третью расходовали на тризну. Вместе с князем в последний путь отправлялись его кони и другие животные. По свидетельству арабского автора, с правителем добровольно уходила и одна из его наложниц. Оставшиеся дни она проводила в пирах, не выражая страха, а во время похоронной процессии ее трижды поднимали над деревянными воротами. Девушка утверждала, что видела за ними умерших родственников и покойного князя. Вероятно, жрецы вводили ее в особое состояние, в котором возникали видения.

Археологические раскопки на месте скифских захоронений пазырыкской культуры на реке Ак-Алаха, где была найдена мумия шамана. Плато Укок, Алтай, Россия

Тело князя, облаченного в лучшие одежды, и его спутницу возлагали на костер. Над погребальным огнем возводилась легкая домовина. Рядом с мужчиной клали оружие и тела жертвенных животных, возле женщины – серпы и горшок с углями. Чтобы усопший не знал нужды в ином мире, ему оставляли пищу и питье: ведра с медом и вином, еду, а также предметы быта и инструменты для строительства домовины. Так князь отправлялся в последний путь со всем необходимым для загробной жизни.

Неотъемлемой частью обряда были тризна и страва. Тризна представляла собой ритуальные состязания – вероятно, конные скачки или поединки дружинников. Страва же была поминальным пиром, во время которого соратники славили