Мифы о смерти и загробных мирах - И. В. Афанасьева

на основе этнографических данных и позднего фольклора. В XIX веке Александр Афанасьев в своем знаменитом труде «Поэтические воззрения славян на природу» собрал и осмыслил множество сказаний, заговоров и поверий.

В XX веке Борис Рыбаков предпринял собственную реконструкцию языческого миропорядка, связывая фольклорные образы с археологическими находками и письменными источниками. Поэтому, когда мы читаем о древних славянских верованиях, важно понимать: это не прямые свидетельства язычества, а то, что дошло до нас через народные предания и последующие попытки ученых восстановить картину прошлого.

Для древнего человека граница была ясна: мир делился не на праведников и грешников, а на живых и мертвых. Первые жили своими делами на земле, вторые пребывали в загробной стране, которая представлялась чудесным местом: там не было болезней и голода, зеленели луга, текли чистые реки, а души продолжали привычный уклад. Считалось, что именно туда на зиму улетали птицы и уползали змеи. По одной версии – в Ирий, по другой – в подземное царство, где они зимовали, свернувшись в огромный клубок.

Эта чудесная страна мертвых называлась Ирием или Вырием. В сказочной традиции ее отождествляли с островом Буяном, лежащим «на море-окияне». Там возвышался камень Алатырь – «всем камням отец», символ мирового центра. Здесь же стояло мировое древо, соединявшее разные сферы Вселенной, и обитали волшебные звери. В этих образах легко узнается то, что исследователи называют универсальной мифологической моделью.

Топографию загробного мира представить непросто: одни источники помещают его на небо, другие – под землю, третьи – на хрустальную гору. Но одно ясно: Ирий находился далеко, «на краю света». Между миром живых и миром мертвых пролегала преграда: море или река, перейти которую смертному было невозможно. Эти воды представлялись бурными, а иногда и огненными.

Николай Богданов-Бельский. Новая сказка. 1891 г. Национальный художественный музей Республики Беларусь. Минск

В сказках границей стала река Смородина. Название ее связывали не с ягодами, а с грудами костей на берегах: слово произошло от «смердеть». Через реку был перекинут Калинов мост, раскаленный докрасна, а это значит, что Смородина течет огнем. На том берегу мост стерегли чудовища – Змей или Чудо-юдо, а на этом – богатыри, охранявшие живых от нашествия мертвых. Этот образ перешел и в былинный эпос, где богатырям часто приходится сражаться с чудищами у рек.

В былине «Добрыня и Змей» мать предостерегает сына:

Ты не купайся, Добрыня, во Пучай-реке,

Та Пучай-река очень свирепая,

А середняя‐то струйка как огонь сечет!..[7]

Но Добрыня нарушает запрет и сталкивается со Змеем Горынычем в образе двенадцатиголового чудовища. Следует бой, в котором герой побеждает. В этой сцене угадываются мифологические образы: река огня и чудовище, охраняющее переход в иной мир.

Однако Смородина не единственная река в мифологическом воображении. С ней соседствует другой образ – молочной реки с кисельными берегами. Сегодня ее вспоминают как мечту лентяев о приятной жизни, но в древности смысл был иным. Существует интерпретация, что это проекция Млечного Пути, по которому души отправлялись в мир иной.

Кисель в старину имел сакральное значение: это был не жидкий ягодный напиток, а густая зерновая масса. По ее поверхности могло течь молоко – символ жизни, первой пищи младенца. Недаром молочные братья считались такими же близкими, как кровные. Поэтому сочетание молочной реки и кисельных берегов отражало не изобилие, а мифологическую двойственность «жизнь – смерть».

Так, в былинах и сказках, где появляются Ирий, Буян, Алатырь, Смородина и Калинов мост, сохранились не просто сказочные образы, а остатки древних мифологических представлений. Часть из них – это подлинные отголоски язычества, а часть – результат поздних научных реконструкций XIX–XX веков. Но вместе они создают картину, которая помогает нам заглянуть в мифологический мир наших предков.

Саамский склад на сваях. Ньялла, Финляндия

Души умерших, по представлениям восточных славян, могли попадать в загробный мир разными путями. Одни верили, что те переходят по мосту, будь то река или радуга. Другие представляли себе восхождение по мировому дереву, чаще всего дубу. Третьи считали, что душа улетает в Ирий вместе с птицами, отправлявшимися туда зимовать. Четвертые настаивали, что путь лежит по воде, на лодке или в ладье. Пятые рассказывали о подъеме на хрустальную гору; существовала даже причудливая версия, что для удобства люди всю жизнь собирали свои обрезанные ногти в мешочек, чтобы можно было цепляться ими за гладкие стены горы[8].

Родные покойного стремились помочь душе достичь загробного мира легче и быстрее, совершая символические действия. Умерших хоронили в ладье или в гробах, напоминавших лодку, – считалось, что душа отправляется в путь по воде. Иногда делали мостики через могилу, пекли лепешки в виде лесенок, развешивали на деревьях полотенца или рушники. Особое значение имело ритуальное кормление души: еду ставили у могилы или оставляли на поминках, чтобы усопшему было сытно в другом мире. В могилу клали предметы, которые могли пригодиться в загробной жизни. Насколько все это помогало душе, сказать невозможно, ведь, как говорили в народе, «оттуда еще никто не возвращался».

Борис Зворыкин. Василиса Прекрасная. Около 1925 г. Метрополитен-музей. Нью-Йорк, США

От описаний загробного мира перейдем к волшебным сказкам, где эта тема звучит особенно ярко. Их сюжетная схема удивительно устойчива. Герой, живший спокойно, оказывается вынужден покинуть привычный мир и отправиться в «тридевятое царство, тридесятое государство». Путь туда долог, труден и, главное, неведом. Герою нужен проводник, и он прекрасно знает, где его искать: в глубине леса, у Бабы-яги.

Баба-яга – один из самых загадочных персонажей русских сказок. В ее образе сочетается многое: она и страж границы миров, и хранительница артефактов, и мудрая советчица. В отличие от других героев – Ивана-царевича, Кощея Бессмертного или Василисы Прекрасной, чьи характеры неизменны, – в одной сказке из собрания Афанасьева («О сильном и храбром непобедимом богатыре Иване-царевиче и прекрасной его супруге царь-девице») она наставница и помощница; в другой («Гуси-лебеди») – стремится погубить детей; в третьей («Иван-царевич и Белый Полянин») – выступает воительницей.

Эту противоречивость подробно разобрал Владимир Пропп в книге «Исторические корни волшебной сказки». Он предполагал, что прототипами Бабы-яги могли быть языческие жрицы, участвовавшие в обрядах инициации юношей. Эти ритуалы символизировали смерть в качестве ребенка и рождение в новом состоянии взрослого члена общины. Испытания были суровыми, иногда смертельно опасными, и именно в них могут скрываться истоки сказок о съеденных детях. Но вместе с тем жрицы хранили коллективный опыт и передавали его юношам – в сказках это превращается в дары Бабы-яги. В тяжелые