Страна экзотики - Виктор Данилович Козлов

— Кажись, собираются, ваше благородие, — тревожно доложил Андронов, появляясь в дверях.

— Кто собирается?

— Ихние офицеры. Войско шумит. Надо бы послать за подмогой, а то задавят — пикнуть не дадут.

— Да, да. Пошли кого-нибудь. Пусть скачет карьером. Сказать поручику Белотканову, чтобы не жалел лошадей. Мол, секунда дорога! — отрывисто бросал Андрей Яковлевич и всё бегал, точно в ногах была заведённая пружина, не позволявшая остановиться. — Кони-то поседланы хоть?

— А как же. Все поседланы.

— Заведи в конюшню… Сами идите в фанзу и запереть двери.

Шум приближался. Кричали сотни людей, ревели фанфары, кто‑то стрелял в воздух, должно быть, для воодушевления. Андронов нащупал лазейку на чердак и увидел оттуда большую толпу. Потихоньку и с опаской она подвигалась к фанзе, занятой русскими. Шумели всё сильней, стреляли чаще, потрясали над головами ружьями и саблями.

— Ваше благородие, дозвольте мне с Храповым залечь на чердак, а Фёдоров останется при пленном. С чердака лучше отстреливаться, если они полезут, — сказал Андронов.

— Сколько у вас патронов?

— Штук по тридцать на винтовку.

— Ладно. Полезай.

Через несколько минут Андронов тихо проговорил сверху:

— Малый-то поскакал, ваше благородие. Лупит на гору что есть духу, только пыль вихрем!

— Куда на гору?

— А в сотню. С крыши видать. Верст двенадцать будет, я полагаю.

— Меньше.

— Не, не меньше! Одно звание, что дорога. Здорово подобьются кони!

— Хорошо, иди к окошку.

Захлопали ворота, толпа загудела на дворе. Сотни голосов сливались в один гул, и нельзя было разобрать выкрикиваемых слов.

— Что ж, пусть убьют! — пронеслось в разгорячённой голове штабс-ротмистра. — Пусть убивают… Но раньше я собственными руками прикончу этого мерзавца. Пускай… Посмотрим… Могут убить, но город живьем спалить. Ого! Иван Иванович им покажет, как убивать русских офицеров!..

Снаружи шумели. Кажется, кто-то пробовал крепость дверей. Погожев крикнул на чердак:

— Эй, Андронов! Я выйду и поговорю с ними, а ты смотри не зевай. Чуть что — пали им прямо в рожу.

— Будьте благонадёжны, ваше благородие, — ответил вахмистр, и по голосу можно было догадаться, что душа его наполнена отнюдь не страхом, а жгучестью момента, и что меньше всего он думает в эту минуту об опасности.

Широко, со стуком, распахнулись двери, и штабс-ротмистр вышел на крыльцо.

— Что вам нужно? — громко спросил он по-китайски.

Слишком близко подошедшие к фанзе бросились назад. Толпа ежилась у надворных строений и у ограды. Часть топталась на улице.

— Я спрашиваю, чего нужно? — ещё громче выкрикнул Андрей Яковлевич.

Зашикали, замахали руками, стало тише.

— Да не кричите так. Пусть объяснит кто-нибудь один, — начальнически скомандовал Погожев и сразу наступила тишина.

Вышел седой, полный китаец с простодушным хорошим лицом и сказал:

— Я помощник даотая. Мы пришли просить вас отпустить нашего начальника.

Погожев ответил так, чтобы все слышали:

— Я отпущу даотая, как только придёт в город наше войско. Отпущу через полчаса.

— Я вас понимаю, конечно, — криво улыбаясь и глядя в сторону, говорил простодушный чиновник. — Я понимаю, но они не желают ничего знать. Требуют, чтобы сию минуту освободили, — и он указал на толпу.

— Вздор! Подождут! — крикнул Погожев. — Пусть спокойно разойдутся по домам, и тогда я обещаю, что вся история окончится мирно. Иначе, смотрите, вы плохо знаете нас, русских!..

Толпа загудела, заволновалась. Покрывая нарастающий шум, Андрей Яковлевич опять крикнул:

— Если осмелитесь напасть, то сожгу весь город! Камня на камне не оставлю!..

В ту же минуту грохнуло несколько выстрелов. Злобно ударились пули в стену возле Погожева, и руку выше локтя ожгло острой болью. В ответ слуховое окно фанзы вспыхнуло огоньками и закурилось дымком. Толпа шарахнулась, штабс-ротмистр захлопнул дверь и сквозь пальбу и вой понеслись крики раненых.

XV

— Ах, чёрт их дери, кажется, озверели, — тревожно говорил Андронов и с озабоченным видом выпускал пулю за пулей. - Валяй, Храпов. Чего возишься. Жарь, прямо в кучу!

У Погожева по руке текла кровь, и капая с тыла ладони, образовала в желобке между двумя пальцами темный и липкий сгусток. Он вынул револьвер и вошёл в чистую горницу.

— Иди к Андронову на чердак. Этого я сам покараулю, — приказал он солдату.

Толстые стены фанзы представляли хорошую защиту от пуль, но окна, обтянутые прозрачной бумагой, заменявшей стекло, уже сплошь походили на решето. Пули щёлкали, разбивали мебель, круша дерево в щепки.

Погожев смотрел на бледного даотая и думал со злобой: «Обострил отношения!»

Потом со стороны китайцев пальба стала реже. Штабс-ротмистр выглянул в окно и увидел, что на дворе валяется десятка полтора тел, а остальные спрятались за ограды, за строения, в сараи — и оттуда стреляют.

«Продержимся или нет? — размышлял Погожев, смотря на часы. — А вдруг они бросятся сразу и выломают двери?.. Гмм... Тогда пиши пропало…»

Кровь всё капала. Погожев ощущает боль, смотрит на рукав, ставший тёмно-красным, переводит взгляд на трясущийся подбородок даотая — в нём опять вспыхивала злоба.

— У-у, подлец! — бурчит он.

Есть сильное желание навести дуло и… Но штабс‑ротмистр сдерживается.

В фанзе начинает тускнеть- зашло солнце. Тревога растет. Если Белотканов не успеет до темноты — конец. Этот сброд притаился и три метких винтовки загнал их в норы. Но стоит наступить мраку — они тотчас же кинутся.

— Наши идут! — надрываясь, кричал Андронов с чердака. — Шибко скачут, ваше благородие!

— Ладно. Прекратить огонь! — отдаёт штабс-ротмистр распоряжение и чувствует, что голова начинает кружиться, а перед глазами замигали жёлтые огни.

Снаружи поднимался невообразимый гвалт. Наступающие сумерки позволяли рассмотреть, как множество людских теней шмыгают через заборы, ползут по крышам, ходко удирают вдоль площади. Глухо гудит земля под полутораста скачущими всадниками, тяжело хрипят полтораста лошадиных грудей.

Но Андрей Яковлевич ничего этого не видит и не слышит. Тот испуганно отшатнулся и с мягким стуком Погожев свалился сначала на лавку, а потом мешком на пол, в ту самую лужу чёрной крови, которая набежала из раны.

— Что же с этой китаезой делать? — с недоумением говорил Белотканов, глядя на сидящего всё в той же позе китайского генерала.

— Повесить бы за озорство, — тихо роняет вахмистр