Страна экзотики - Виктор Данилович Козлов

— Повесить? Гм… Это, конечно, правильное рассуждение. Однако спешить не к чему. Всё-таки генерал.

— Генерал! — презрительно цедил вахмистр. — Генерал… Нешто такие генералы-то

— Ну-ну, помолчи, братец. Тебя не спрашивают. Если его надлежит повесить, то, не бойся, вздёрнем в лучшем виде… Как командир?

— Лежит. Фершал примочки кладет.

— Значит, заночуем здесь. Расставь дозоры, да гляди у меня - не спать!

Вскоре Погожев пришёл в себя, и даотая под охраной взвода отвели в губернаторский дом и сдали с рук на руки помощнику, для верности взяв расписку. В полночь сотня ушла из города, а утром Андрей Яковлевич командировал к подполковнику Белотканова, что бы тот лично доложил обо всех событиях.

Оттого ли, что рана долго не была перевязана и загрязнилась, или оттого, что крови вытекло чересчур много, но у Погожева появилась лихорадка. Он лежал на охапке сена и то кутался в бурку, то сбрасывал с себя решительно всё. Вместе с телом и мысли его переживали попеременно озноб и жар. Минутами история с даотаем рисовалась в комическом свете. Огрел зазнавшегося китайца по физиономии — скажите, какая важность! Пусть не ругается. Русский офицер ему, чёрт возьми, не китайская пешка, с которой можно поступать, как вздумается». И в штабе похохочут. Ещё бы! Грозу Маньчжурии, «железного даотая», как его прозвали японские газеты — и вдруг бьют в присутствии всего гарнизона! Перестрелка и кутерьма — это, конечно, вздор. Не отдаваться же штабс-ротмистру Погожеву в руки разъярившейся толпы! В Порт-Артуре во всём этом отлично разберутся и станут на сторону Андрея Яковлевича…

Но воспалённая лихорадкой кровь мутила и спутывала работу мозга. Ни с того, ни с сего вдруг накатывали страшные предчувствия и страшные картины. Штабс-ротмистру мерещилось, что его обязательно должны арестовать, что где-то здесь, близко, за дверями, уже ждут и подстерегают тюремщики. Поступок его с даотаем рисовался мрачным и тяжким преступлением. Погожев вскакивал, кричал, звал вахмистра Андронова, хватал фельдшера за руки, умолял защитить его и спрятать.

После снова наступало облегчение, видения исчезали, Андрей Яковлевич успокаивался.

Так шло три дня. Белотканов уже подумывал об отправлении командира куда-либо в лазарет. Поручик доложил начальству о случае в Фын-Хуан-Чене, и, кажется, подполковник генерального штаба весьма этому происшествию обрадовался. Он подробно расспрашивал Белотканова и приказал, чтобы сотня ничего не предпринимала и ожидала дальнейших событий на новом постое в двенадцати верстах от Фын-Хуан-Чена.

На четвёртый день состояние Погожева стало особенно тревожным. Ни на минуту не приходя в сознание, он метался и кричал, ища спасения от каких-то невидимых преследователей. Белотканов ходил по двору нахмуренный, в сотне царило тревожное настроение.

— Глупейшее положение! — говорил Белотканов корнету Крыжовскому. — Отправлять его в таком состоянии в Ляоян или в Порт-Артур невозможно. Это верная смерть. Если бы хоть экипаж какой-нибудь, а то неугодно ли трястись в фудутунке двести вёрст по сопкам и оврагам. На нашего же фельдшера надежда плохая.

— Вызвать врача, — советовал Крыжовский.

— Легко сказать. Пока вызовешь, пока он приедет — пройдёт две недели.

Вечером неожиданно явился Лин-Чи. Узнав, что Погожев ранен и лежит без сил, атаман опечалился. Он внимательно осмотрел больного и предложил:

— Отдайте его мне.

— То есть как это? — не понял Белотканов.

— Я возьму его к себе и буду пользовать. У меня есть врач, есть медикаменты. Отдайте, словно бы в лазарет.

Поручик поколебался, но Крыжовский поддержал:

— Это, по-моему, прекрасная мысль. Если полковник так добр, то ничего лучшего не придумать.

И вот однажды ночью Андрей Яковлевич очнулся в странной, непривычной обстановке. Первой его мыслью было, что это яомынь даотая. С проступившим на лбу холодным потом штабс-ротмистр поднялся с постели. Голова закружилась, ноги отказались идти.

— Фельдшер! Эй, кто есть! — хрипло проговорил Погожев.

На столе горела лампа, кругом стояла тишина.

— Что же это такое? Неужели меня захватил даотай? — соображал Андрей Яковлевич, и ему вдруг сделалось страшно.

— Фельдшер! Фельдшер! — крикнул он громко.

Никто не отозвался. Комната убрана дорого, но начиная от красивых циновок на полу и кончая картинами, коврами, занавесями окон и потолком, затянутым шёлковой материей — всё типично китайское. У маньчжурских крестьян ничего подобного нет - очевидно, Погожев в плену у даотая.

И вдруг мелькнула мысль:

— Бежать! Бежать, пока ночь, пока надзор слаб, пока его считают умирающим и лежащим без сознания. Бежать сию минуту!

Рядом с лампой на столе какие-то склянки и бутылки. Держась за стул, за стол, колеблющийся и трясущийся от волнения и слабости. Андрей Яковлевич берет первую попавшуюся бутылку и по запаху узнает херес. Прямо из горлышка пьет. Сухое вино живым пламенем проходит по телу, сразу ударяет в голову.

— Бежать! .. Где одежда?..

Торопясь, боясь дышать, штабс-ротмистр надевает рейтузы, натягивает сапоги, китель, предусмотрительно отстегивает шпоры, чтобы не звенели. Какая удача — револьвер, старый испытанный «Наган», в кармане! Это придает Погожеву столько силы и отваги, что он готов хоть в бой.

Тихо, с массой предосторожностей, открывается окно, тушится лампа. На дворе светло и безмолвно. Луны из-за строений не видно, но и в тени можно отлично разобраться. Дворик квадратный, имеет несколько выходов, но все они ведут в жилые дома. Как быть? Как узнать ту дверь, за которой меньше опасности? А не лучше ли осмотреть комнаты, смежные с его темницей?

Погожев приоткрывает двери, заглядывает — никого. Комната большая и тоже богатая, но в ней ни души. Бесшумно офицер ступает по мягким циновкам и прикладывает ухо к следующим дверям. Тишина такая, словно бы дом необитаем. Он проникает в полутёмную, слабо освещённую прихожую. На полу у стены спит китаец, возле него винтовка. По-видимому, это караульный. Погожев крадется дальше. Вот огромный покой, вероятно, высокий и неуютный, потому что в нём прохладно. В окна глядит луна и озаряет блестящие циновки и ковровые дорожки, убегающие вглубь, теряющиеся в тени. И вдруг доносятся голоса. Штабс-ротмистр прислушивается. Не галлюцинация ли это? Не шалит ли его лихорадочная фантазия, возбуждённая вином? Нет, ясно, отчётливо слышится русская речь. Где-то близко, за тонкой стеной. Приятный теноровый голос, красиво картавя на «р», произносит:

— Значит, вы не хотите подчиниться?

Ему отвечает резкий баритон, и Погожеву казалось, что где-то он его слышал раньше:

— Если бы вы мне указали закон, основываясь на котором вы требуете подчинения, я согласился бы. Но вы хотите проделать со мною ещё больший произвол, чем позволяю себе я.