Ожерелье королевы. Анж Питу - Александр Дюма

– Я знаю только, что часть арендной платы отец посылает в Америку, а часть кладет у нотариуса в Париже.

– В Америку? Это далеко, – произнес со вздохом Питу.

– Вы поедете в Америку? – воскликнула девушка, можно сказать напуганная решением Питу.

– Я – в Америку? Нет, мадемуазель Катрин, никогда! Ни за что! Если бы я знал, где и как найти себе пропитание, я нашел бы его и во Франции.

– Вот и хорошо, – облегченно вздохнула м-ль Бийо.

Питу опустил глаза. Катрин замолчала. Молчание продлилось некоторое время. Питу погрузился в мечты, весьма поразившие бы аббата Фортье, который был очень логичным человеком.

Мечты эти, родившиеся из некой темной точки, постепенно засверкали, потом стали чуть более расплывчатыми, оставшись, правда, столь же яркими, как зарницы, происхождение которых сокрыто, а источник неведом.

Каде тем временем пошел шагом, и Питу побрел рядом с ним, держась рукой за одну из корзинок. Что же касается м-ль Катрин, она тоже, подобно Питу, погрузилась в мечты, не испытывая опасений, что ее скакун понесет. Впрочем, чудовища на дороге не предвиделось, да и Каде был из породы, не имеющей никакого отношения к коням Ипполита[202].

Когда лошадь встала, Питу машинально тоже остановился. Они прибыли на ферму.

– А, это ты, Питу! – воскликнул человек могучего сложения, стоявший с гордым видом у корыта, из которого пил его конь.

– Да, господин Бийо, это я.

– С беднягой Питу опять случилось несчастье, – сообщила Катрин, соскакивая с лошади и ничуть не обеспокоенная тем, что юбка ее задралась и присутствующие могут видеть, какого цвета у нее подвязки, – тетка выгнала его.

– А чем он так досадил старой пустосвятке? – поинтересовался фермер.

– Оказывается, я не слишком силен в греческом, – объяснил Питу.

Хвастун, он должен был сказать – в латыни!

– Не силен в греческом? – удивился широкоплечий фермер. – А на кой тебе быть сильным в греческом?

– Чтобы толковать Теокрита[203] и читать «Илиаду».

– А какая тебе польза от толкования Теокрита и чтения «Илиады»?

– Это помогло бы мне стать аббатом.

– Вот возьми меня, – сказал г-н Бийо. – Разве я знаю греческий? Разве я знаю латынь? Разве я знаю французский? Разве я умею читать и писать? И что же, по-твоему, это мешает мне сеять, жать и сохранять собранный урожай?

– Ну, так вы же, господин Бийо, не аббат, вы – земледелец, adricola, как пишет Вергилий. О fortunatos nimium…[204]

– Уж не думаешь ли ты, глупый поповский прихвостень, что земледелец не стоит попа, особенно если у земледельца на виду шестьдесят арпанов земли и припрятана тысяча луидоров?

– Мне всегда говорили, что нет ничего на свете лучше, чем стать аббатом. Правда, – добавил Питу, улыбнувшись самой приятной своей улыбкой, – я не всегда слушал, что мне говорили.

– И был прав, парень. Между прочим, я ведь тоже не больно-то слушаю, когда лезут в мои дела. Мне кажется, в тебе достаточно доброго материала, чтобы стать кем-нибудь получше, чем аббатом, и тебе повезло, что ты не стал им, а погода теперь скверная для аббатов.

– Ну да? – удивился Питу.

– Надвигается гроза, – продолжал фермер. – Так что можешь мне поверить. Ты парень честный, ученый…

Питу, крайне польщенный, поклонился: впервые в жизни его назвали ученым.

– Ты ведь и по-другому можешь заработать на жизнь, – заключил фермер.

М-ль Бийо, которая снимала с лошади корзины с курами и голубями, с интересом прислушивалась к разговору между Питу и ее отцом.

– Вот заработать-то на жизнь как раз для меня самое трудное.

– Что ты умеешь делать?

– Ловить птиц на клей, ставить силки. А еще я очень хорошо подражаю птичьим голосам. Правда ведь, мадемуазель Катрин?

– Что правда, то правда. Он свищет, как зяблик.

– Да, но только это не ремесло, – заметил папаша Бийо.

– Так черт меня подери, я о том и толкую!

– О, ты умеешь ругаться? Это уже хорошо.

– Я выругался? – испугался Питу. – Господин Бийо, прошу меня простить.

– Не за что, – успокоил его фермер, – со мной иногда тоже такое случается. Разрази тебя гром небесный! – вдруг повернулся он к своей лошади. – Ты что, не можешь постоять спокойно? Ох уж эти чертовы першероны, вечно они то ржут, то копытом бьют. Ну-ка, скажи мне, – вновь обратился он к Питу, – ты ленив?

– Не знаю, я ведь всю жизнь занимался только латынью да греческим и…

– И что?

– И не скажу, чтобы я в них особенно преуспел.

– Тем лучше, – сделал вывод папаша Бийо. – Это доказывает, что ты не так глуп, как я думал.

От изумления глаза Питу округлились и расширились до невозможности: впервые перед ним гласно исповедовали круг идей, ниспровергавших все теории, которые ему приходилось слышать до сих пор.

– Так вот я спрашиваю, ленив ли ты, скоро ли устаешь?

– А, устаю? Это совсем другое дело. Мне случалось проделывать по десять лье, и я не чувствовал усталости, – заверил Питу.

– Это уже кое-что, – усмехнулся папаша Бийо. – Если бы тебе похудеть еще на несколько фунтов, из тебя получился бы скороход.

– Похудеть? – удивился Питу, взглянув на себя, на свои костистые руки и длинные, похожие на палки ноги. – Мне кажется, господин Бийо, что я и без того достаточно худой.

– Нет, право, дружище, – рассмеялся фермер, – ты настоящее сокровище.

И опять же впервые в жизни Питу оценили столь высоко. Неожиданности следовали одна за другой.

– Послушай меня, – продолжал Бийо. – Я все-таки хочу знать, ленив ли ты в работе?

– В какой работе?

– Вообще в работе.

– Не знаю, я же никогда не работал.

Катрин расхохоталась, но на этот раз папаша Бийо воспринял ответ Питу крайне серьезно.

– Вот каковы они, эти мерзавцы-попы! – вскричал фермер, грозя кулачищем в направлении города. – Вот как они воспитывают молодежь – в праздности и никчемности! Чем, спрашиваю я вас, такой малый может быть полезен своим братьям?

– Да ничем, – промолвил Питу, – и я это знаю. К счастью, у меня нет братьев.

– Под братьями я подразумеваю всех людей, – пояснил Бийо. – Уж не желаешь ли ты, случаем, сказать, что люди не являются братьями?

– Нет, нет. Кстати, так написано и в Евангелии.

– И равными друг другу, – продолжал фермер.

– А вот это уже другое дело, – не согласился Питу. – Если бы мы были равны с аббатом Фортье, он не бил бы меня так часто плетью и линейкой, а если бы мы были равны с тетей, она не выгнала бы меня.

– А я тебе говорю, что все люди равны, – упорствовал фермер. – И очень скоро мы это докажем тиранам.

– Tirannis! – повторил Питу.

– И в подтверждение этого, – продолжал Бийо, – я беру тебя к себе.

– Вы берете меня к себе, господин Бийо? Это правда или вы решили посмеяться надо мной?

– Правда, правда. Что тебе нужно, чтобы прожить?

– Примерно три фунта хлеба в день.

– А кроме хлеба?

– Немножко масла или сыра.

– Я гляжу, прокормить тебя нетрудно, – заметил Бийо. – Ну что ж, прокормим.

– Господин Питу, – вступила в разговор Катрин, – а вам больше ничего не нужно от моего отца?

– Нет, мадемуазель, нет!

– А почему вы сюда пришли?

– Потому что вы сюда ехали.

– Весьма галантный ответ, – улыбнулась Катрин, – но я оцениваю комплименты только так, как они того стоят. Господин Питу, вы пришли сюда, чтобы узнать у моего отца известия про вашего покровителя.

– Верно! – воскликнул Питу. – Странно, но я совсем забыл.

– Ты имеешь в виду достойнейшего господина Жильбера? – осведомился фермер, и по тону его было ясно, какое глубокое уважение он питает к своему арендодателю.

– Ну да, – отвечал Питу, – только теперь мне в этом нет нужды. Господин Бийо взял меня к себе, и я могу спокойно подождать его возвращения из Америки.

– В таком случае, дружок, тебе и не придется долго ждать: он уже вернулся.

– Да? – удивился Питу. – И когда же?

– Точно не знаю, мне известно только, что неделю назад он был в Гавре, потому как у меня в седельной сумке лежит пакет от него, который он отправил сразу по прибытии и который сегодня утром мне вручили в Виллер-Котре.