Ожерелье королевы. Анж Питу - Александр Дюма

– Отец, а кто вам сказал, что он от господина Жильбера?

– Черт побери, но в пакете лежит письмо от него.

– Простите, папа, – улыбнулась Катрин, – но вы, как мне известно, не умеете читать. Я говорю это только потому, что вы недавно хвастались, что не умеете ни читать, ни писать.

– Да, я хвастаюсь этим. Я хочу, чтобы обо мне могли сказать: «Папаша Бийо никому ничем не обязан, даже школьному учителю. Папаша Бийо сам составил себе состояние». Вот чего я хочу. А письмо мне прочел жандармский унтер-офицер, которого я встретил.

– И что же написано в письме? Господин Жильбер по-прежнему доволен нами?

– Суди сама.

Папаша Бийо извлек из кожаного бумажника письмо и протянул дочери.

Катрин прочла:

Дорогой господин Бийо!

Я прибыл из Америки, где нашел народ, который куда богаче, могущественней и счастливей, чем наш. И причина в том, что он свободен, а мы – нет. Но мы тоже движемся к новой эре, и каждый должен трудиться, чтобы приблизить день, когда воссияет свет. Дорогой господин Бийо, мне известны Ваши правила, я знаю, как велико Ваше влияние на Ваших собратьев-фермеров и на Ваших честных работников и землепашцев, над которыми Вы властвуете, но не как король, а как отец. Внедряйте в них принципы самоотверженности и братства, которые я встретил в Вас. Философия всеобъемлюща, все люди должны прочитать о своих правах и обязанностях при свете ее факела. Посылаю Вам книжицу, в которой изложены все эти обязанности и права. Эта книжица написана мной, хотя на обложке мое имя отсутствует. Распространяйте же принципы, проистекающие из всеобщего равенства, велите читать их вслух в долгие зимние вечера. Чтение насыщает ум, как хлеб насыщает тело.

В ближайшие дни я приеду повидать Вас и предложить Вам новый принцип арендной платы, весьма широко распространенный в Америке. Он заключается в разделе урожая между арендатором и владельцем земли. Мне представляется, что он более соответствует первородным законам общества, а главное, Божеским.

Привет и братство!

Оноре Жильбер,

гражданин Филадельфии.

– О! – воскликнул Питу. – Мне кажется, это письмо очень хорошо написано.

– Правда, да? – обрадовался Бийо.

– Да, папа, – подтвердила Катрин, – только я сомневаюсь, что мнение лейтенанта жандармов совпадает с вашим.

– Почему же?

– Мне кажется, что это письмо может повредить не только доктору Жильберу, но и вам.

– Ну да, – сказал Бийо, – вечно ты всего боишься. Но как бы то ни было, брошюра у меня, а заодно я нашел тебе дело, Питу: вечером ты будешь нам ее читать.

– А днем?

– Днем будешь пасти овец и коров. А вот и брошюра.

И фермер извлек из седельной сумки брошюру в красной обложке, одну из тех, что в огромном количестве издавались в ту эпоху – с дозволения либо без дозволения властей.

Правда, в последнем случае автор рисковал угодить на галеры.

– Питу, прочти-ка мне название, чтобы я мог говорить о нем в ожидании, когда смогу пересказать содержание книги. Ее ты прочтешь мне позже.

Питу на первой странице прочел слова, смысл которых впоследствии от частого употребления сделался неопределенным и ничтожным, но которые в ту эпоху вызывали глубокий отзвук во всех сердцах: «О независимости человека и свободе наций».

– Ну, что ты на это скажешь, Питу? – поинтересовался фермер.

– Скажу, господин Бийо, что, как мне кажется, независимость и свобода – это одно и то же. Господин Фортье выгнал бы моего покровителя из класса за употребление плеоназма[205].

– Не знаю, плеоназм тут или нет, но это книга о человеке, – заявил фермер.

– И все равно, папа, – сказала Катрин, побуждаемая поразительным женским инстинктом, – умоляю вас, спрячьте вы ее! Наделает она вам неприятностей. Мне и видеть-то ее боязно.

– А почему ты думаешь, что у меня будут из-за нее неприятности, если их не было у автора?

– Да откуда вы это знаете, отец? Это письмо написано неделю назад. Неужели пакет из Гавра шел целую неделю? Да, я ведь тоже получила сегодня утром письмо.

– От кого?

– От Себастьена Жильбера. Он шлет приветы своему молочному брату Питу, я просто забыла передать их.

– И что же еще он пишет?

– Что вот уже три дня ждет отца, который должен был приехать в Париж, но так и не приехал.

– Мадемуазель права, – заметил Питу. – Мне тоже такая задержка кажется подозрительной.

– Помолчи-ка, трус, и прочти лучше книгу доктора: тогда ты станешь не только ученым, но и человеком.

Да, именно так выражались в ту пору, бывшую вступлением к десятилетию, в которое французская нация повторила все фазы великой истории греков и римлян: самоотверженность, проскрипции, победы и рабство.

Питу с такой торжественностью принял книгу и сунул ее под мышку, что окончательно завоевал сердце фермера.

– Кстати, ты обедал? – поинтересовался Бийо.

– Нет, сударь, – отвечал Питу с благоговейно-героическим видом, который появился у него, как только он получил книгу.

– Он как раз собирался обедать, но тут его прогнали, – объяснила Катрин.

– Тогда ступай к матушке Бийо, пусть она тебя накормит, а завтра приступишь к работе, – распорядился фермер.

Питу поблагодарил г-на Бийо выразительным взглядом и, сопровождаемый Катрин, проследовал в кухню, место, где самодержавно правила г-жа Бийо.

Глава VI

Буколика

Госпоже Бийо было лет тридцать шесть; крупная, круглая, как шарик, свежая, пухлая, добродушная, она непрестанно сновала между птичником и голубятней, между овчарней и коровником, проверяла, подобно генералу, инспектирующему квартиры своей армии, кастрюли, горшки, противни, с одного-единственного взгляда определяя, все ли в порядке, и уже по запаху распознавая, достаточно ли положено в еду тимьяна и лаврового листа; по привычке она при этом ворчала, но без всякого намерения уязвить мужа, которого почитала наравне с самыми могущественными монархами, или дочь, которую любила ничуть не меньше, чем г-жа де Севинье[206] любила г-жу де Гриньян, или поденщиков, которых кормила, как ни одна фермерша на десять лье в окружности. Совершенно естественно, что люди домогались работать у г-жи Бийо. Но к сожалению, как и на небе, среди тех, кто претендовал на работу, было много званых, а мало избранных[207].

Как мы видели, Питу, не будучи зван, оказался среди избранных. И эту свою удачу он смог вполне оценить, только когда увидел справа от себя золотистый каравай, слева кувшин сидра, а прямо перед собой кусок вареной свинины. После того как Питу потерял мать, а с той поры прошло уже пять лет, ему ни разу, даже в большие праздники, не доводилось видеть такого обеда.

Исполненный признательности Питу поглощал хлеб со свининой, обильно орошая их сидром, и в нем все возрастали и возрастали восхищение фермером, уважение к его жене и любовь к его дочери. И только одно омрачало настроение Питу: унизительная роль, которую ему предстоит исполнять днем, то есть пасти овец и коров, и которая так мало соответствовала его будущим вечерним занятиям, состоящим в возвещении человечеству самых возвышенных принципов общественного устройства и философии.

Именно об этом размышлял Питу после обеда. Но превосходный обед все-таки оказал воздействие и на эти его мысли. Питу начал смотреть на вещи под другим углом зрения, на который не был способен натощак. Роль охранителя овец и коровьего пастыря, которую он считал ниже своего достоинства, между прочим, исполняли и боги, и полубоги.

Аполлон, оказавшийся в положении, сходном с его, то есть изгнанный Юпитером с Олимпа, точь-в-точь как Питу был изгнан тетей Анжеликой из Плё, вынужден был заняться пастушеским ремеслом и охранял стада Адмета[208]. Правда, Адмет был царем-пастухом, но ведь и Аполлон был богом.

Геракл, как следует из мифологии, тоже был в некоторой степени скотником, так как утащил за хвосты коров Гериона[209]; ну а тянуть корову за хвост или за рога – всего лишь дело привычки того, кто ее тянет, и это вовсе не повод отказать ему в звании погонщика коров, то есть пастуха.

Более того, возлежащий у подножия бука Титир[210], о котором повествует Вергилий и который в таких прекрасных стихах