Ожерелье королевы. Анж Питу - Александр Дюма

И хотя оба они достаточно хорошо говорили по-латыни, чтобы стать аббатами, тем не менее предпочитали следить за тем, как их козы обгладывают горький ракитник, а не служить обедни и вечерни. Из этого можно заключить, что в положении пастуха есть своя прелесть. А кроме того, кто мешает Питу вернуть званию пастуха утраченные достоинство и поэтичность, кто мешает вызвать на состязание в пении Меналков и Палемонов из окрестных деревень? Питу неоднократно пел в церкви, и если бы однажды не хлебнул вина из церковного сосуда, за что аббат Фортье со своей обычной суровостью сей же момент изгнал его из певчих, талант его мог бы весьма развиться. Правда, он не умел играть на свирели, зато умел извлекать любые звуки из манка, а свирель и манок очень похожи. Он не вырезал себе свирель из высоченного тростника, как это сделал поклонник Сиринги[211], а только свистки из каштана и липы, но совершенство его свистков как раз снискивало ему шумное одобрение товарищей. Так что Питу вполне мог стать пастухом, не испытывая от этого унижения: он не опустился бы до этого занятия, весьма мало ценимого в новые времена, но возвысил бы его до себя.

К тому же овчарни находились в ведении м-ль Бийо, а это значит, что Питу получал бы распоряжения от Катрин.

Но Катрин, со своей стороны, тоже следила, чтобы достоинство Питу не было унижено.

Вечером, когда он подошел в ней и спросил, в котором часу ему явиться в овчарню, Катрин улыбнулась и ответила:

– А вам не нужно в овчарню.

– Как это? – удивился Питу.

– Я дала понять отцу, что полученное вами образование не позволяет вам исполнять те обязанности, о которых он говорил. Вы останетесь на ферме.

– Прекрасно! – воскликнул Питу. – Значит, мне не придется разлучаться с вами!

Это восклицание непроизвольно вырвалось у простодушного Питу, и только оно вырвалось, как он тут же залился краской до корней волос, а Катрин опустила голову и улыбнулась.

– О, простите, мадемуазель, мне эти невольные слова, – принялся оправдываться Питу. – Не надо на меня сердиться.

– Я нисколько не сержусь на вас, господин Питу, – отвечала Катрин. – То, что вам нравится быть со мной, вовсе не преступление.

И они оба замолчали. В этом нет ничего удивительного: молодые люди, произнеся так мало слов, сказали очень много.

– Но я же не могу оставаться на ферме без дела. Что я буду делать? – спросил Питу.

– То, что делала я: вести счетные книги, расчеты с поденщиками, записывать расход-приход. Вы ведь умеете считать?

– Я знаю четыре правила арифметики, – гордо объявил Питу.

– Значит, на одно больше, чем я, – сказала Катрин. – Мне так и не удалось продвинуться дальше трех. Вот видите, отец выиграет оттого, что вы будете у него счетоводом, я выиграю, вы выиграете, короче, все будут в выигрыше.

– А в чем же ваш выигрыш, мадемуазель? – удивился Питу.

– Во времени, и это время я потрачу на шитье чепцов, чтобы стать еще красивей.

– А по мне, – заявил Питу, – вы и без чепцов красивы.

– Вполне может быть, – рассмеялась девушка, – но это только на ваш вкус. И потом, не могу же я пойти в воскресенье танцевать в Виллер-Котре, не надев чепец. Это только знатные дамы, которым разрешено пудрить волосы, могут ходить простоволосыми.

– А я так считаю, что ваши волосы куда красивей без пудры, – объявил Питу.

– Глядите-ка, вы, кажется, уже начинаете делать мне комплименты.

– Нет, мадемуазель, я не умею их делать, у аббата Фортье этому не учили.

– А танцевать учили?

– Танцевать? – изумился Питу.

– Да, танцевать.

– Танцевать у аббата Фортье! Господи Исусе, мадемуазель! Это же надо, танцевать!..

– Значит, танцевать вы не умеете? – спросила Катрин.

– Нет, – ответил Питу.

– Ну да все равно, вы проводите меня в воскресенье на танцы и поглядите, как танцует господин де Шарни. Он танцует лучше всех молодых людей в округе.

– А кто этот господин Шарни? – поинтересовался Питу.

– Владелец замка Бурсон.

– И в воскресенье он будет танцевать?

– Разумеется.

– С кем?

– Со мной.

Непонятно, почему сердце Питу сжалось.

– Значит, вы хотите быть красивой, чтобы танцевать с ним? – спросил он.

– С ним, с другими, со всеми.

– Кроме меня.

– А почему кроме вас?

– Потому что я не умею танцевать.

– Научитесь.

– Ах, мадемуазель Катрин, если бы вы согласились показать мне, уверяю, я научился бы гораздо скорей, чем наблюдая за господином де Шарни.

– Посмотрим, – сказала Катрин. – А пока пора спать. Спокойной ночи, Питу.

– Спокойной ночи, мадемуазель Катрин.

В том, что м-ль Бийо сообщила Питу, было и хорошее и плохое: хорошее – что он возвысился от пастуха до счетовода, плохое – что он не умеет танцевать, а г-н де Шарни умеет, и мало того, по словам Катрин, даже танцует лучше всех.

Всю ночь Питу снилось, будто он смотрит, как танцует г-н де Шарни, и тот танцует очень скверно.

Назавтра Питу под руководством Катрин приступил к трудам, и тут его поразила одна вещь: оказывается, у иных учителей очень приятно учиться. Через два часа он уже твердо знал все, что ему нужно будет делать.

– Ах, мадемуазель, – промолвил он, – если бы латыни учили меня вы, а не аббат Фортье, уверен, я не допускал бы варваризмов.

– И тогда вы стали бы аббатом?

– Да, стал бы аббатом, – подтвердил Питу.

– Но тогда вас заперли бы в семинарии, куда не может войти ни одна женщина…

– Да-а, – протянул Питу. – Я об этом даже не подумал, мадемуазель Катрин… Нет, лучше уж я не буду аббатом.

В девять вернулся папаша Бийо, а ушел он задолго до того, как поднялся Питу. Каждый день в три ночи фермер назначал, куда какой телеге, куда какой лошади ехать, затем до девяти обходил поля, присматривая, все ли на своих местах, у всех ли есть работа; в девять он возвращался позавтракать, а в десять вновь уходил; в час был обед, а после обеда Бийо обходил, как утром, свои владения. Поэтому дела у папаши Бийо шли отлично. Как он сказал, на виду у него было шестьдесят арпанов и тысяча луидоров припрятана. Но вполне вероятно, что если бы хорошо посчитать и если бы Питу провел этот подсчет, не слишком отвлекаясь присутствием м-ль Катрин или мечтами о ней, то у добряка Бийо могло бы оказаться на несколько луидоров и на несколько арпанов больше, чем он признавался.

Позавтракав, фермер предупредил Питу, что первое чтение опуса доктора Жильбера состоится послезавтра в десять утра в риге.

Питу робко заметил, что десять утра – это время мессы, но фермер заявил, что он намеренно выбрал этот час, чтобы испытать своих работников. Мы уже упоминали, что папаша Бийо был философ.

Он питал отвращение к попам, считал их апостолами тирании и, найдя случай воздвигнуть против старого алтаря новый, поспешил этим случаем воспользоваться.

Госпожа Бийо и Катрин рискнули высказать кое-какие возражения, но фермер ответил, что женщины могут, если им хочется, идти к мессе, поскольку религия была придумана для женщин, а вот что касается мужчин, они либо будут слушать произведение доктора, либо могут катиться на все четыре стороны.

У себя дома философ Бийо был крайне деспотичен; у одной только Катрин была привилегия оспаривать его решения, но, ежели решение уже прочно укоренилось в его мозгу, ему достаточно было нахмурить брови, и дочь тотчас же замолкала, подобно остальным домочадцам.

Но зато Катрин придумала, как использовать сложившиеся обстоятельства на пользу Питу. Встав из-за стола, она обратила внимание отца, что Питу слишком бедно одет для тех возвышенных материй, которые послезавтра ему предстоит возвещать; он же будет как бы учителем, потому что будет учить, а учитель не должен краснеть перед учениками.

Бийо велел дочери сговориться насчет одежды Питу с г-ном Делоруа, портным из Виллер-Котре.

Катрин была права, и новый наряд был для бедняги Питу отнюдь не предметом излишества: он носил все те же панталоны, что ему заказал пять лет назад доктор Жильбер; панталоны эти, бывшие поначалу чересчур длинными, стали чересчур