Стигматы - Колин Фалконер

На миндальных деревьях в долине появились почки, и, хотя солнце еще было бледным, а огонь в очаге совсем не грел, если не сидеть прямо у него, началась медленная оттепель. Талый снег ручьями стекал по улочкам, лед, свисавший с крыш и притолок, днем непрерывно капал, а снег, еще лежавший в затененных переулках, превратился в бурую слякоть. Воздух был таким прозрачным, что она могла разглядеть серые ветви берез и ясеней на дальнем склоне долины.

Скоро у нее не останется веской причины носить каждый день шерстяные перчатки.

Она смотрела, как горбун Бернарт медленно и с трудом выходит из восточных ворот и направляется к своему жилищу на другой стороне долины. За плечами он нес несколько жалких луковиц, которые принес на рынок продать. Следом бежали мальчишки, дразня его и швыряя камни. Один из камней скользнул ему по голове, и он рухнул в канаву.

Она поставила свою корзину и побежала за ними. Они рассыпались по переулкам.

— Я знаю, кто вы! — крикнула она им вслед. — Ваши матери об этом узнают!

Бернарт лежал в канаве ничком. Сначала она подумала, что он мертв, но когда она его потрясла, он открыл глаза и сел. Казалось, он не понимал, где находится, и принялся собирать луковицы, разлетевшиеся по тропинке.

— Ты не ушибся? — спросила она.

— Нет, не ушибся, — ответил он. «Он привык к такому обращению, — подумала она. — Как собака: пнешь ее, а она все равно лижет тебе руку».

— У тебя кровь, — сказала она. Камень сбил с него шапку, и теперь она положила руку ему на голову, чтобы осмотреть рану. Голова была старая, кривая, формой напоминала боб; говорили, он таким родился, уродливым вышел из материнского чрева.

Бернарт закрыл глаза от ее прикосновения.

— Ты в порядке? — спросила она.

Он покачнулся на коленях, затем потянулся и схватил ее за запястье. Она отпрянула. Он ее напугал.

— Прости. Просто так хорошо стало. Словно прохладная река по мне пробежала.

Ей тут же стало стыдно за свой страх. Старый Бернарт никого не обидит. Она помогла ему встать, отдала шапку, собрала с земли оставшиеся луковицы и положила их обратно в мешок.

— Dieu vos benesiga[5], — сказала она.

— И тебя благослови Бог, Фабриция, — ответил он и, хромая, побрел прочь.

Фабриция поспешила обратно в деревню. Байль закрывал ворота на закате, и она подоспела как раз вовремя. Для волков было уже поздно, но каталонские разбойники время от времени бродили здесь. Грязная улочка змеилась между домами, жавшимися друг к другу вверх по склону. Куры с кудахтаньем разбегались с ее пути.

Она увидела мужчину в коричневой сутане, идущего ей навстречу, и остановилась в поисках другого пути, надеясь его избежать. Но было слишком поздно.

— Фабриция, — сказал священник.

— Отец Марти.

— В полях была? — Он остановился перед ней, преграждая дорогу. Крупный мужчина — «из него получился бы отличный каменотес», — говорил ее отец. «А не паршивый священник», — отвечала мать. У него была широкая улыбка и жадные глаза, взгляд, быстро оценивающий десятину или плату за отпущение грехов. Однажды он унес постельное белье умиравшего, которого только что соборовал и которому больше нечем было платить. По крайней мере, так говорили.

Его брат был байлем, так что с ним следовало держать ухо востро. Половина незамужних женщин в деревне, да и добрая часть жен, в то или иное время были его любовницами.

— Я собирала травы для матери.

Он взял у нее корзину, чтобы посмотреть, что внутри. «Ему не нужен ни тимьян, ни белладонна, но он все равно возьмет немного, просто чтобы показать, что может».

— Правда, что она знахарка?

— Вы больны, отец?

Он не ответил, просто вернул ей корзину, уже легче, чем была.

— Скоро стемнеет. Мне нужно домой, — сказала она.

Он схватил ее за рукав и втащил в дверной проем.

— Я слышал, у тебя был любовник в Тулузе, такой же священник, как я.

— Едва ли любовник. Он меня изнасиловал.

— Вы, женщины, потом всегда говорите, что это было изнасилование.

В переулке было темно, никто не увидит. Можно закричать, но что он тогда сделает? «Лучше попытаться отговориться», — подумала она.

— Ты боишься греха, маленькая Фабриция? Ибо я говорю тебе: дама, что спит с истинным любовником, очищается от всякого греха. Радость любви делает деяние невинным, ибо оно исходит от чистого сердца. Если ты будешь счастлива, ты не прогневишь Бога.

— Если только не делаешь это с мужем, то попадешь в ад.

— Кто тебе такое сказал? — спросил он и попытался ее поцеловать.

— Прошу, отец, я боюсь за свою душу. — «Но в основном потому, что ты мне отвратителен, — подумала она. — Но если я скажу это, ты и байль сделаете жизнь моего отца невыносимой, а разве я и так не причинила ему достаточно горя?»

— Тогда исповедуйся мне в воскресенье, и я отпущу тебе грехи. — Он положил руку ей на грудь и сильно прижал к себе. Она подумала о Симоне и о яркой, водянистой крови на тростнике после того, как он с ней покончил, и инстинктивно, с силой, вскинула колено. Отец Марти рухнул на колени. Фабриция вывернулась и побежала. Она не останавливалась, пока не достигла их дома высоко на холме, возле замка байля.

*

В Тулузе они жили в каменном доме с массивными дверями на замках, и на стенах висели дорогие ткани. Каждый раз, возвращаясь в их новый дом в деревне, Фабриция испытывала укол стыда за то, до чего они докатились. Под дверью свистели сквозняки, а у очага с балок свисал всего один окорок вместо грудинок, кровяных колбас и паштетов, что были у них раньше. По сравнению с другими жителями деревни они были богаты: у них был каменный камин и даже сольер[6] — комната над фоганьей[7], где спали ее родители. Большинство других домов были просто из дерева и глины. Но это все равно было ничто по сравнению с Тулузой.

Мать рубила травы и лук и бросала их в котел-пайролу, кипевшую в очаге в центре комнаты. Ансельм грел ноги у огня. Его волосы почти