Стигматы - Колин Фалконер

— Смотри, — сказал он. Опухоль на его бедре была отвратительна, огромный распухший кусок плоти, багровый в центре, как синяк. Фабрицию подташнивало. Она отвернулась.

— Исцели меня, — сказал он.

— Что?

— Положи на меня руки, как ты сделала с Бернартом.

— Я ничего не делала Бернарту. С ним и так все было в порядке. Я лишь помогла ему подняться.

— Все знают, что ты сделала. И твой отец тоже. Его люди клянутся, что он был при смерти, когда его принесли сюда. Что ты сделала? Может, у тебя есть особая молитва? Или ты видишь дьяволов?

— Я ничего не делаю, — повторила она. Она осмелилась бросить еще один взгляд на его пораженную недугом ногу. Зрелище было столь уродливым, что ей стало его почти жаль. — Вам больно?

— Пока нет, — ответил он, но она поняла, что он боится, что скоро будет.

Она протянула руку, помедлила. Даже в шерстяных рукавицах она содрогалась от мысли прикоснуться к такому.

— Что, я слишком грязен, чтобы ты ко мне прикоснулась? Сделай для меня то же, что и для Бернарта! Ну? Калеку ты тронула, а меня не тронешь?

Фабриция обхватила ладонью этот нарост. Кожа его была бледной, с грубыми волосками, а сама опухоль напоминала желе на свином сале после варки.

— Давно это у вас? — спросила она.

— Я впервые заметил это перед праздником Богоявления. Тогда это был комок размером с грецкий орех, не больше. Но с каждым днем он растет, прямо на глазах. — В его голосе послышалась дрожь. — Я пробовал мази, и знахарка в Каркассоне дала мне припарку из трав, но ничего не помогло.

Она положила на него руку, закрыла глаза и вознесла молитву своей даме.

— Я что-то чувствую, — сказал он. — Что у тебя там под перчатками? Покажи. — Он схватил ее за запястье.

— Вы хотите, чтобы я вас исцелила, или нет? Тогда отпустите. — «Зачем я ему это сказала? Неужели я и сама начала верить в эти россказни?»

Он отпустил ее руку и оглядел комнату, словно что-то искал.

— Ты это чувствуешь? — спросил он. — Пахнет лавандой. Ты что, рубила травы?

Фабриция тоже это заметила, в тот самый миг, как положила руку на священника. Она заглянула в угол, чтобы посмотреть, нет ли там дамы в синем.

— На что ты смотришь? — спросил он.

— Ни на что. Вам пора идти.

— Ты думала, что-то увидела! — сказал он, словно поймал ее на лжи.

— Нет. — Он опустил свою сутану. Что за выражение было на его лице — страх, отвращение или надежда? Возможно, все три вместе. Одним змеиным движением он выхватил нож и вонзил острие в деревянную скамью между ее рук. — Если это не сработает, я вернусь. Не выставляй меня дураком во второй раз. Марти никогда не забывают оскорблений.

— Только никому об этом не говорите, — сказала она.

— Наш маленький секрет? — Он снял свой плащ с очага и накинул его. — Молись, чтобы я поправился. Ради себя, если не ради меня.

XXII

Добрые люди поднимались на холм по узким улочкам Сен-Ибара. Люди выходили из домов и преклоняли колени, когда они проходили мимо. Все уже несколько дней знали, что они придут. Мать байля и старый Гастон умирали, и оба попросили крестить их консоламентумом, чтобы лучше подготовиться к переходу в иной мир. Два священника должны были остановиться на ночь в доме ткача Понса — честь, которую он яростно оспаривал у трех других жителей деревни.

Ни один священник-еретик не мог остаться незамеченным, а уж тем более Гильем Виталь. Он был высок и угловат, и походка его выдавала человека, бесстрашно шествующего навстречу своей гибели. Он был чисто выбрит, и его длинные черные волосы ниспадали на плечи. Она представила, что, возможно, так выглядел бы Иисус, будь в нем испанская кровь. Его спутник был на голову ниже и спешил, чтобы не отставать от его длинных, размашистых шагов.

Оба они были в длинных черных рясах с капюшонами, цвета траура, в знак своей скорби о том, что оказались в мире Дьявола. На шнурке на шее у них висело Евангелие от Иоанна, единственный священный для них текст. Поднимаясь на холм, они опирались на длинные посохи.

Они были священниками, как и отец Марти, но на этом, полагала она, сходство заканчивалось. Совершенные никогда не угрожали тем, кто не верил в их учение, и не брали платы за наречение детей или погребение мертвых. Они не жили ни налогами, ни десятиной, а лишь доброй волей крезенов[9] — даже католиков, — которые считали их достойными людьми.

Еретики верили в Иисуса и Евангелие от Иоанна, но не в крест; месса, говорили они, — это святотатство; вся Римская Церковь — творение Сатаны и средоточие вечного проклятия. В своих проповедях они указывали, что нигде в заветах не сказано, что епископы могут жить роскошнее князей и носить меха и драгоценности. Сами они жили как странствующие проповедники, ничего не имели и ничего не получали, отказываясь даже носить оружие, чтобы случайно кого-нибудь не ранить.

Их кредо было таково: все, что не дух, обречено на уничтожение и не заслуживает уважения. И хотя они были суровы к себе, они были мягки к другим; они допускали, что не каждый может жить в такой суровой дисциплине, и поэтому все, что было необходимо для спасения души, — это верить в их учение, быть крезеном, оказывать им уважение и принять последнее право крещения в веру перед самой смертью.

Вот почему так много жителей деревни выходили из своих домов, чтобы пасть ниц у их ног и просить их благословения, когда они проходили мимо. Еретики впервые пришли сюда с тех пор, как они поселились в Сен-Ибаре, и Фабриция не осознавала, как много крезенов было в одной только их деревне.

Она с любопытством наблюдала за ними, и лишь в последний момент поняла, что они направляются к ее собственному дому. Элионора, стоявшая рядом, казалось, ничуть не удивилась такой чести. Фабриция, скорее, поняла, что мать этого ждала, и когда она осознала причину, ее щеки вспыхнули от унижения.

Гильем Виталь