Стигматы - Колин Фалконер

Мать сразу почувствовала, что что-то не так.

— Ты в порядке, девочка? На тебе лица нет.

— Я видела старого Бернарта, когда возвращалась с полей. Сыновья пекаря снова его мучили. Они ударили его камнем по голове. Я так злюсь. Почему они не оставят беднягу в покое?

— Говорят, он одержимый, — сказал Ансельм.

— Потому что у него горб?

— Знак Дьявола.

— Он не одержимый! Он совершенно безвреден. У него кривая спина, но самый кроткий нрав из всех мужчин в деревне!

— Не смей так говорить с отцом! — сказала Элионора.

— Даже священник так говорит, — пробормотал он.

— Отец Марти — вот кто от Дьявола, если уж на то пошло.

— Видишь? Не я одна в этой семье ненавижу этих стервятников, — сказала ее мать.

— Разве не Бог сотворил все сущее, папа?

— Он.

— И разве не Он сотворил и Бернарта?

Ансельм насупился, как всегда, когда его загоняли в угол в споре.

— Зачем Богу создавать такое существо, как Бернарт, если только Он не хотел, чтобы тот был таким? Как Бог, который поистине благ, может создать что-то злое?

— Потому что не Бог сотворил мир! — сказала ее мать. — Как говорят Добрые люди, мир принадлежит Дьяволу. Вот почему!

— Basta! — крикнул ее отец. — Хватит! Я не буду слушать ересь в собственном доме! И Фабриция, что ты с собой сделала? У тебя кровь.

Она уставилась на свою перчатку. Немного крови просочилось сквозь ткань.

— Это от Бернарта, — сказала она. — Наверное, оттуда, где мальчишки ударили его камнем. — Она смотрела на него, вызывая его на спор из-за этой лжи. Но он лишь покачал головой и снова уставился в огонь. Даже мать не потребовала показать рану и промыть ее. «Вот до чего ты докатилась, Фабриция Беренжер. Кричишь на отца, ссоришь его с матерью, а потом врешь им обоим. Если есть чистилище, то черти уже греют для тебя вилы. Ты это заслужила».

Позже ночью, когда родители поднялись по лестнице в сольер и легли спать, Фабриция подкралась к огню и в тусклом свете углей рассмотрела свои руки. Словно у нее и так было мало забот без этих странных отметин на руках! Девушка не могла уязвить нежную гордость второго по влиянию человека в Сен-Ибаре и не думать, что завтра, когда снова взойдет солнце, за это не последует расплата.

«Помоги мне, Госпожа моя, — прошептала она в остывающий пепел. — Убери эти раны и спаси меня, снова, от одного из твоих священников».

*

— Почему она так поздно вернулась с полей? — прошептал Ансельм.

— Опять в церкви была, не иначе. Все время там торчит, Мадонне молится. После того, что с ней сделал тот священник, казалось бы, ей и заходить в такие места не след.

— Она сама не своя после той грозы. Помутилось у нее в голове, я так считаю. Ты думаешь, с ней все в порядке?

— Если бы только она вышла замуж за Пейре, может, ничего бы этого и не случилось.

— Она же знала, помнишь? Сказала, что так будет. «Он скоро умрет», — сказала она. И через несколько дней он падает с лесов.

Элионора молчала. Ансельм обнял ее за плечи и почувствовал, как она прижалась к нему. Где здесь найти для нее хорошего мужа? Не свиньям же жемчуг метать. Но что-то делать было нужно, и поскорее.

XVIII

На виноградных лозах появились зеленые почки. Некоторым виноградникам, как рассказывала ей Элионора, была тысяча лет. Их привезли из Палестины иудеи, бежавшие в Страну Ок, когда Римом правили цезари. Галлы и иудеи жили тогда бок о бок, говорила она, города и селения на земле нашего языка были задолго до того, как появился король в Париже и папа в Риме.

— Здесь привито много разных лоз, — говорила она. — Не слушай отца. Он хороший человек, но он с севера, что он может знать о том, как устроен мир на самом деле? В твоей крови смешалось много лоз. Это на севере женятся на сестрах и считают на пальцах. А мы здесь, в Стране Ок, познали весь мир: иудеев с их каббалой, мавров с их аль-джабром и знанием звезд, тамплиеров, что привезли домой муслин и диковинные плоды.

Ты — привитая лоза. Когда твой отец несет свою чушь про святых и Воскресение, не забывай об этом.

*

— Почему ты сегодня в перчатках? Зима кончилась. Сегодня на камнях можно гуся зажарить.

— Мне холодно, — сказала Фабриция.

— Не может тебе быть холодно, глупая девчонка.

— Не может быть лето. Еще не было праздника святой Марии.

— Солнцу нет дела до праздников. Если жарко, значит, жарко. Ты хромаешь. Что с тобой, девочка? Ты со вчерашнего вечера странно себя ведешь. Куда ты идешь?

— На рынок.

— Покажи мне руки!

Фабриция уставилась на нее. «Зачем я вообще пытаюсь ей врать? Она всегда все знает».

Фабриция начала снимать перчатки. «Сейчас будет беда. Может, теперь они меня послушают, позволят принять постриг». В дверь забарабанили. Элионора помедлила.

— Кого это там принесло?

— Мадам Беренжер! — крикнул мужской голос. — Скорее!

— Я посмотрю, кто там, но потом я хочу знать, что ты прячешь! — сказала она Фабриции и распахнула дверь. Ее оттолкнули в сторону, и четверо рабочих Ансельма, кряхтя и потея, ввалились внутрь, таща Ансельма за ноги, за руки, за пояс, за рубаху. Все было в крови. Они вдрузили его на скамью в кухне.

— Святые угодники! — вскрикнула Элионора и, рыдая от горя, оттолкнула мужчин.

— Он мертв? — крикнула Фабриция.

Но Ансельм не был мертв. Он кашлянул, сплевывая кровь на стол и на рубаху. Жив, значит, но едва. Элионора обхватила его голову руками.

— Что же ты с собой сделал, муж? — Она оглянулась на мужчин. — Он упал?

— Повозка возчика, — сказал один из мужчин, вытирая кровь с рук о свою рубаху. — Мы как раз закончили разгружать камень, а она испугалась и понесла. Он увернулся от копыт, но не от колес.

— Она была груженая?

— Большую часть камня мы сняли, но я видел, как колесо проехало ему по груди. Я слышал, как у