Эскапада. Путешествие в страну Реального - Виктор Сегален

как их город, была упразднена триста лет назад? Это было бы слишком жестоко. Сообщить им, что теперь в Пекине воцарились кочевники с севера? Немыслимое оскорбление, они попросту в это не поверят. Но куда серьезнее и страшнее другое: если кто-то из моих людей найдет меня здесь! Если хоть один погонщик мулов отправится по моим следам, чтобы отыскать меня и вернуть на правильную дорогу к постоялому двору… И тогда они увидят! Увидят его черную, смазанную салом косу до пят! Они поймут, что нынешняя Империя находится под игом, что все мужчины обязаны отращивать волосы, а несогласным отрубают голову. Они узнают, что их право на жизнь упразднено, просрочено, что их город, вычеркнутый официальным указом из списков, не существует. И я представил себе, как эти добрые старцы прямо на глазах обращаются в прах.

Я удаляюсь, отступаю, ухожу подальше от их чрезмерно продолжительной жизни. Не буду выспрашивать про их формальные права на существование. Я спокойно спускаюсь в деревню Белых соляных колодцев и, сидя за накрытым столом среди моих шумных провожатых и носильщиков, никого не расспрашиваю про тот «упраздненный» Древний Город, откуда пришел. Я не предам прошлое, которому чудесным образом удалось выжить…

Но, зная о моих поисках и о том крюке, который я совершил в сторону гор, сопровождающий меня в походе ученый человек показывает мне в книге иероглиф «Фэй», а потом переводит взгляд на висящую над городскими воротами ветхую табличку с надписью: «Здесь был древний город Черная соляная пещера»… И добавляет: «Это в память о городе, от которого осталось лишь имя».

Не стану его разубеждать. И не стану отмечать на своей точной карте, среди множества прочих топографических знаков, это удивительное, быть может, воображаемое место, которое никто после меня не отыщет.

Это был лишь сон, настигший меня в дороге, дремота, в которую проваливаешься на ходу, опьяненный усталостью от трудного этапа пути…

XXI

Я бы пренебрег обязанностями путешественника, если б не стал описывать пейзажи. Большого мастерства здесь не требуется, это своего рода спорт, упражнение. Прочитал множество подобных описаний – и, считай, освоил нехитрую науку преобразования зрительных впечатлений в «слово, рисующее образ». Пейзаж в литературе стал чем-то вроде словесных потешных картинок. Дошло до того, что опорочили сам процесс созерцания. Для некоторых путешественников «созерцать» означает просто открыть глаза и с чувством комментировать увиденное. Ритм их «ви́дения» зачастую задают готовые избитые фразы, поделенные на абзацы. И всё же мне не простят, если я обойду стороной такую желанную тему. Ведь я пишу о Путешествии, а самого главного, что ждут от путешественника, – описания пейзажей – по какому-то недоразумению здесь еще не было.

Это не значит, что окружавшие меня виды не были интересны, или я не обращал на них внимания. Нет, я всё подмечал. И не в том дело, что увиденное приводило меня в замешательство и расходилось с нарисованным ранее в моем воображении. А такое расхождение всегда вызывало у меня непроизвольное наивное изумление… Ибо ни единого раза мне не встретились на пути пейзажи, которые до того рождались в моих фантазиях и снах. А я бережно их храню в памяти и время от времени сравниваю с «прототипами», с их воплощенными двойниками…

Я говорю не о воображаемых картинах, что было бы естественно для этого повествования, имеющего двойную цель, а о том, что увидел собственными глазами, состоящими из чувствительных мембран, студенистой субстанции и лучей, глазами, омытыми слезной жидкостью и светом; я видел бескрайние просторы, видел пространства причудливых очертаний и цветов, видел такое, что не описать словами и невозможно вообразить…

Желтые земли. Ландшафт целиком желтый, меняются только оттенки: желто-розовый на рассвете, желто-лососевый на закате, белесый к полудню, пурпурно-лиловый в сумерках, ночью он становится чернее черного, ибо сюда перестает долетать даже рассеянный свет. Но восхитительнее всех красок невероятная, призрачная архитектура этого пейзажа. Желтая земля, выстилающая горы и равнины, изрезана трещинами и разломами, похожими на вертикальные разрубы мечом, покрыта фантастическими, пребывающими в хрупком равновесии, сооружениями – хребтами и пиками, отвесными стенами и невиданной формы зубьями, созданными причудливой игрой дождей и напоминающими романтические руины… Весь этот хаос долин, запертых в чашах гор, можно охватить взглядом только сверху, спускаясь по непредсказуемой тропе, день ото дня поглощаемой осыпями. Дорога, протоптанная и утрамбованная за многие века, словно сабельным ударом рассекает плоть горного склона; она узкая, чуть больше пяди в ширину, со множеством выдолбленных в толще скалы ниш-пещерок, куда может встать повозка, чтобы разойтись со встречной… Казалось бы, лишь досадная неприятность, не серьезнее царапины от ногтя – но без этой тропы, беспрестанно шуршащей обвалами, гигантская скала могла бы оставаться прекрасным безмолвным монолитом… Как архитектор ищет твердую породу, как роющий колодцы землекоп ищет подземные воды, так глаз наш всё время ищет в безумных ненадежных очертаниях какое-то прочное основание, устойчивое положение для этих хлипких картонных нагромождений. Измученный зыбкостью ландшафта, находишь успокоение, лишь взобравшись как можно выше, спасаешься бегством на высокогорных плато, где раскинулась под небом умиротворенная равнина. В отличие от других горных массивов, всё буйство форм здесь осталось внизу. На вершине нет никаких всклокоченных пиков, вид на блаженную, радостную, напоенную влагой долину обескураживает. Житель этих мест, должно быть, считает, что злые духи обитают в расщелинах внизу, а на высотах царят покой и безмятежность. Ничего похожего я себе представить не мог.

Ничего похожего на миллионы красных холмов, встающих перед нашими глазами на протяжении двух месяцев пути по западным провинциям Китая, ничего похожего на поразительный ландшафт, что открывается на подступах к Тибету – этой цитадели Азии.

Это произошло в тот самый момент, когда я пересек реку, которая начинается здесь и питает своими водами весь Китай. Уставший от долгого созерцания каменистых пейзажей, многие дни находившийся наедине с собой, не имея даже зеркала, наблюдая лишь загривки мулов и ничего не выражающие глаза моих людей, я вдруг оказался лицом к лицу с чем-то удивительным и неразрывно связанным с простирающимся вдали пейзажем на фоне огромной горы; картина была настолько цельной и настолько захватывающей, что перед ней померкли все прежние впечатления. На меня в упор смотрели два глаза, поблескивающие на золотисто-буром лице, обрамленном копной черных строптивых волос; это было лицо аборигенки, уроженки здешних мест, она неподвижно стояла на своих крепких ногах и так же удивленно, как я, смотрела на странное существо напротив – на меня. Мгновение такой неожиданной красоты и силы, что я не решился отвести взгляд, ведь этот