Эскапада. Путешествие в страну Реального - Виктор Сегален

волшебный миг больше не повторится. Нам не дано в течение одного перехода, одного путешествия или одной жизни дважды пережить опыт наивного непосредственного созерцания, как и не дано по своему желанию повторить это чудо, когда твои глаза, на протяжении многих дней настроенные смотреть на исполинские горы и высокие вершины, вдруг сталкиваются с поразительным зрелищем двух других, отвечающих им, глаз.

XXII

Проповедники христианства в Китае могли бы стать великими путешественниками, ведь, подобно отважным исследователям, они пробираются в самые отдаленные места; они могли бы снискать славу первооткрывателей, поскольку зачастую оказываются там, где прежде не ступала нога человека. Они могли бы быть мудрыми правителями, как чужеземные цари в пограничных землях; их верноподданные понимали бы, что, не будучи китайцами, они представляют иной тип человеческой природы. Они могли бы стать странствующими евангелистами, управлять людскими толпами, ведь их проповеди полны рассказов о крестовых походах и о случаях внезапного уверования в Бога… И учение у них имеется, способное объяснить всё необъяснимое, дать ответы на все вопросы и даровать всеобщее прощение; следуя этому учению, приумножишь блага земные и, не слишком изнуряя себя аскезой, достигнешь вечного блаженства. За четыре-пять веков, что минули с их прихода в Китай с юга, после многочисленных предшественников, оставшихся почти незамеченными на севере, и после оказавшихся здесь раньше них несториан, которые хотя и усложнили христианскую доктрину, но дорожку всё же проторили, они могли бы уже держать в своих руках подавляющее большинство душ этого четырехсотмиллионного народа, не особо сопротивлявшегося внедрению их нехитрой, весьма гибкой морали здравого смысла и дважды гарантированного блаженства.

Вот какими их можно было бы себе представить: они отрешены от всего, что не связано с духовными завоеваниями, и презирают любые осязаемые блага, всегда готовы устремиться в новые земли неверных; принимают лишь то малое, что необходимо для поддержания жизни, ничего не требуя для себя и всё полученное раздавая другим, отвергая, насколько возможно, денежные отношения; они призывают в лоно своей церкви всех и вся, стремятся проникнуть в сердца, но сурово порицают всякие сомнительные обряды, якобы приумножающие благодать. Они представляются чрезвычайно требовательными в том, что касается убранства их собственной души – пламенной, непримиримой, страстной, заключенной в целомудренном теле; впрочем, соблюдать строжайшее воздержание в этих местах нетрудно, поскольку представительницы противоположного пола в Китае, каких встречаешь в деревнях или на полях, скорее отвращают, чем привлекают. Наконец, эти проповедники могли бы возглавить опьяненную верой толпу, время от времени врываться в храмы, где враждебные им боги выставляют напоказ свои огромные животы, и призывать громить идолов, к тому же особых усилий не потребуется, ведь идолы пустотелы и хрупки – они сделаны не из мрамора, как в пору первых дней Господних, а из папье-маше или из смешанной с соломой глины. Но самые жестокие удары они приберегли бы для христианской Реформатской церкви, у которой идолов нет, но она полна опасными заблуждениями и сеет их на языке неверных, оперируя зачастую теми же самыми понятиями, что и Церковь Истинная. Вот таким образом они продвинулись бы к величайшей по масштабам евангелизации самой многонаселенной страны на свете.

Но они не таковы. Их не назовешь «великими путешественниками», они не стремятся отправиться в отдаленные уголки; несмотря на хорошие отношения с местными властями, влияние их ничтожно и проявляется лишь в двух ипостасях: им удается выигрывать религиозные тяжбы в судах и с помощью всяческих ухищрений расширять участки земли, отведенные под миссии. Обратить в свою веру взрослых у них получается редко, крестят в основном младенцев. Никаких выдающихся мистических озарений больше не случается. Количество обращенных по сравнению с общей численностью населения этой страны крайне мало. А по сравнению с затраченными усилиями – вовсе удручающее, и, если бы не старания конкурирующей Реформатской церкви, их было бы еще меньше. Кроме того, они совсем не отрешены от материальных благ, даже наоборот, крепко привязаны к земле. Владеть землей в стране, где сама земля некогда считалась божественной спутницей неба, где ни один европеец, кроме них, не имеет права быть собственником, обладать куском земли и расширять свои владения, – в этом их отрада и утешение… Завоевания их теперь совсем не духовные: вот еще один участок приобретен за бесценок – анклав в окружении пагод, этих башен язычников; сделка «подписана, скреплена печатью и зарегистрирована», нотариусы сделали свое дело, теперь землевладелец может встать посреди поля и с удовлетворением провозгласить: «Это мое!» И никакие новообращенные не способны вызвать такой живой блеск в глазах старика-проповедника, который родился в крестьянской семье где-нибудь в Босе или Шампани, влачил почти нищенское существование, а потом церковь приняла его на попечение, обучила и отправила миссионерствовать к подножию Тибетских гор; никакие духовные завоевания не принесут ему на старости лет такого удовлетворения, как вид простирающихся вокруг миссии рисовых полей – его владений.

Порой в блеске его глаз появляется благородство, взгляд отрывается от земли, впрочем, в нем по-прежнему читается владыческая надменность, идущая откуда-то из глубины веков; и какая же в этом взгляде беспощадная ирония, какое явное признание неспособности нести свет в заблудшие души!

Следует ли тогда хулить Просвещение, христианские догматы, привнесенное сюда Евангелие? Но в иные времена, для иных народов, всё это являло свое могущество, способно было обольщать… Впрочем, у этих же народов – северных китайцев, обитателей царств Вей и Ба, тибетцев Бода и Кукунора, бурят (подданных русского царя), бирманцев, цейлонцев, суровых непальских горцев – буддизм, порой извращенный, превратившийся в культ, обряженный в ритуалы и населенный пришлыми богами, с похожей, вполне умеренной и прагматичной моралью, глубоко проник в души крестьян и горожан Империи, во все небогатые сословия, даже затронул императоров, которых подданным временами приходилось выкупать у монахов за большие деньги!

Дело не в том, каково учение – сильное или слабое, истинное или ложное, – за этими четырьмя эпитетами ничего не стоит. Дело в том, что учение здесь, кажется, отсутствует вовсе. Если бы оно было, то непременно проявилось, объединило бы вокруг себя. А я вижу перед собой людей, проповеди которых заготовлены заранее, утверждены и заучены. Почти две тысячи лет, со времен Никейского собора, звучат одни и те же слова. Обосновавшись на новых землях, эти люди ведут себя по-разному: одни уважительны, благородны, великодушны, другие скупы и лукавы; среди них есть распутники, застигнутые на любовном ложе перед мессой, есть мудрецы и святые, возвышенные умы и простые крестьяне. Одни чисты, другие грязны, присутствуют все человеческие качества. Но где божественное?

Чему они учат? Пустословить? Так