Эскапада. Путешествие в страну Реального - Виктор Сегален

XXIII

Вообразить, доверившись текстам, что здесь, в конкретном месте, обнаружится прекрасная древняя статуя эпохи Хань, могущественной и просвещенной династии, оставившей после себя так мало каменных изваяний, а вместо этого наткнуться на бесформенную глыбу песчаника – еще одно разочарование. Непоправимое. И нет никакой надежды, что искомая статуя покоится где-то неподалеку. Никакой надежды на то, что она зарыта где-нибудь в земле и однажды ее извлекут на свет божий. Она не утрачена, не спрятана. Вот она – здесь.

Увы, перед нами именно она: облезлая, изъеденная временем, не разбитая, а зализанная дождями, как леденец из ячменного сахара! Уж лучше бы она сохранилась в виде обломков. Все грани стерлись, все живые линии исчезли, но сомнений нет: местонахождение неумолимо указывает на то, что это она. Вернее, прежде была она, а теперь фактически исчезла, поскольку очертания и всё, что некогда придавало ей жизни, растаяли, растворились; остался лишь булыжник, грубая материя, презренный песчаник…

Однако по привычке и даже из какой-то суеверной почтительности я беру карандаш и начинаю ее зарисовывать. Воспроизвожу этот бесформенный обмылок. И медленно, но неотвратимо карандаш воскрешает то, что не видит глаз. Никаких сомнений. Передо мной коренастый тигр эпохи Хань. Вытянутое тело, мощный торс, точеная мускулистая грудь, характерный изгиб шеи и горделивая посадка головы, от которой остался лишь загривок. Я продолжаю рисовать. И образ постепенно начинает проступать, я не выхватываю его скользящим по камню взглядом, а, скорее, угадываю движение резца скульптора, когда-то с усилием впивавшегося в породу; очертания проявляются, затвердевают уже не столько в ненадежной материи, сколько в пространстве вымысла, где так вольготно воображению, – там, где царят творцы… в пространстве, которое делят между собой обитающие в нем скульпторы… Я продолжаю рисовать, следуя за воображаемой путеводной линией. Истертые места постепенно заполняются; возникают рельефы, они становятся всё четче: вот изгиб плеча, вот основание шеи, вот характерный выступ напряженного бедра, живот…

Вероятно, такое обретение древних форм, высвобождающихся из гладкой каменной глыбы, происходит уже не в первый и не в десятый раз. Магическое и последовательное воскрешение: недостаточно просто вглядываться, требуется точно повторять движения ваятеля, только в новом, теперешнем пространстве; воспроизводить решительные удары резца, которые он совершал в борьбе с ненадежным материалом, не сумевшим сохранить его усилий; и только аналогичные усилия могут вернуть к жизни его творение. Я высекаю заново, придаю вес отсутствующим контурам в нетронутом воображаемом пространстве вокруг истертого песчаника. И материя эта понадежней предательского камня.

XXIV

Человек или бог… Я полагал, что отыскать следы человека будет проще. Предыстория такова: две тысячи лет назад жил в этих краях весьма уважаемый чиновник, занимавший высокие должности. Его сын, храня память об отце, продолжил дело и исполнял свои обязанности столь усердно, что его подопечные в знак признательности официально провозгласили его «духом-покровителем» и почитали как бога. Отец и сын носили родовое имя Фонг, отец фигурирует в летописях под именем Хуан, а сына обожествили под именем Куэн.

Вот погребальная стела Фонг Хуана, обнаруженная близ того места, где был когда-то город; стела или, скорее, столб отмечает начало «дороги души», по которой бестелесный двойник усопшего отправляется навещать могилу, где покоится его тело. Столб из мелкозернистого песчаника выполнен в строгой, благородной манере; на нем сохранились все детали, нанесенные когда-то резцом скульптора, хорошо видна вертикальная надпись, сделанная восхитительными иероглифами «ли-шу»[28].

История жизни, зафиксированная на монументе, заключенная в надежном камне.

Что касается Фонг Куэна, то о нем не сохранилось ни единого материального свидетельства – только «воспоминания» и храм в современном городе, который, согласно записям в местной префектуре, был возведен в его честь. Имя его действительно значится на входе, однако сбивают с толку развешанные то тут, то там таблички с примиряющей формулой: «Три религии суть одно»[29], а на алтаре, где должна обитать священная душа добродетельного чиновника, в ногах у облаченной в шелковые одежды статуи, якобы воплощающей его образ, красуется имя бога Фо – чужеземного Будды. Какое унизительное соседство для конфуцианского мудреца!

Сын не стал объектом исследований – избежал такой участи, ускользнул в божественные сферы.

Во всей этой истории переплелись между собой реальные деяния, память о них и легенды. «Превращение в божество», счастливый билет, доставшийся героям «Троецарствия», Чжугэ Ляну или Чжан Фэю, меня не интересует. Это всего лишь легенда, пополнившая длинный перечень их хитроумных уловок. Я изучаю скромные достижения отца, зафиксированные в иероглифах на погребальной стеле, и не могу не думать о том, что о прославленных деяниях сына не осталось никаких свидетельств – только молва.

Невольно, и без всякой иронии, задаешься вопросом: когда кого-то объявляют богом – это и есть слава?! Или слава – это только слова? Вещественным воплощением всех намерений и поступков, пусть даже выдуманных, что совершаются во имя славы, является «имя, вписанное в историю». Сен-Поль-Ру[30] сформулировал это по отношению к своей персоне весьма изящно и трогательно: мол, имя его не умрет, если некоторые из его стихов и песен войдут в школьные хрестоматии, и, повторяемые детскими устами, они будут возрождаться вновь и вновь. А есть те, кто желает, чтобы их славные деяния были в точности зафиксированы, и тогда это становится программой, образом жизни, ее целью.

Я словно попал в какой-то странный замкнутый круг, где непрерывно сменяют друг друга достоверные факты, молва и фантазии; где словно распеленываешь мумию, отсчитывая витки бинтов, или помешиваешь «мумие», приготовленное из слюны и забродивших слов.

Мои собственные свершения не годятся для летописей. К тому же, как диктует само значение слова, они уже свершились. Что бы люди впоследствии к ним ни присочиняли – всё окажется лишним, чужеродным.

И потом, ни к чему обременять себя посмертными обязательствами. История Фонг Куэна навевает тоску своей навязчивой цикличностью: каждый год, в третьем месяце, скользя по водной глади реки, он возвращается домой (духом и душой). А народ и чиновники встречают его «пришествие» ритуальными приветствиями. Значит, и мне придется раз в год возвращаться в родные края, в Сен-Мартен-де-Брест (пять ли к северу от городских стен), но, поскольку там нет реки, плыть надо будет по канализационным трубам. На выходе, у открытого люка меня встретит какой-нибудь муниципальный чиновник и поприветствует без всяких церемоний, как принято среди рабочих-республиканцев.

Наконец, от меня потребовали бы чудес. Я-то не против, да