Эскапада. Путешествие в страну Реального - Виктор Сегален

что наконец вот оно – утешение, какое только можно пожелать… Тибетская женщина носит пышные одежды из тканей самых благородных оттенков: искрящегося, словно согретого солнцем, красного; лилово-крапового; фиолетового, отливающего красноватым оттенком из-за разреженного воздуха высокогорья, от которого здесь краснеет и кожа. Эти черноволосые жизнерадостные женщины носят массивные серебряные украшения, инкрустированные цветными камнями – красными, синими, бирюзовыми. Камни бирюзы здесь считаются живыми существами.

Тибетская женщина защищена от посягательств мужчин кое-чем получше моральных законов (хотя нравы тут царят вполне гостеприимные, шотландские[21], к тому же полигамные) и получше заветов лам – единственных, кто в праве давать наставления, впрочем, они же первые их и нарушают.

Тибетка защищена прочно и надежно плотным слоем жира – прогорклого, реликтового. Чтобы отчистить тибетку от этой пахучей субстанции, потребуются многократные омовения. Чтобы сделать ее пригодной для любви, потребуются ритуалы, совершенно ей чуждые… Но оставим в стороне эти обычаи, не будем лишать ее образ поэтичности. Притягательность тибетки, и об этом хочется кричать во всеуслышание, заключается в ее племени, в ее мужчинах, в ее яках и в ее землях, которые раскрываются во всей своей полноте перед рискнувшим сюда добраться чужаком.

Эта притягательность исходит от недосягаемых вершин, от высокогорных ветров, что обжигают и закаляют.

XIX

Есть «Обитатели высокогорий»[22], проверенные ветрами, дождями и временем, – Клодель и Малларме, Ронсар и Жюль де Готье. – Есть растекающиеся по теснинам – бумагомаратели-беллетристы, что главным образом основывают свои романы на пережитом опыте. – Только Слово существует само по себе, имеет свои очертания, свой образ.

Всякий книжный «документ» устаревает, а рассказ из жизни уж тем более. Но стоит кому-нибудь вроде Клоделя написать: «Ястреб парит в струящемся воздухе», и сразу же становятся зримыми поднимающиеся ввысь, льнущие к горным склонам воздушные потоки.

Мотив монотонный, как подъем в гору. Фразы пережевываешь, точно листья коки. Вскоре их смысл теряется, подобно тому как теряет вкус разжеванный лист. Но свойства слов, их жизненная энергия по-прежнему велики. Внутри рефреном бьются строки: «Я вспоминаю тебя, Цейлон!..»[23], «Земли, где тысячи радуг цветут…»[24], «Оставь покоренный тобою народ под зыбким покровом зари…»[25]. Подобно хромому певцу Тиртею, похлопываешь себя по бедру на сильную долю. И шаг становится упругим. Ритм обретает твердость красного камня, что летит из-под ног при ходьбе.

XX

Посюсторонний и потусторонний мир – то, откуда мы вышли, и то, куда идем… Память-плясунья, прелестная изменница, склонная к преувеличениям, ненадежная в деталях, сестра предвидения, вскормленного образами и чувствами, она одной с ним сущности и породы… Надо постоянно обращаться внутрь себя, чтобы отыскивать новые, неожиданные реакции и испытать ни с чем не сравнимое столкновение с Разнообразием в том месте, где до тебя уже прошло множество людей, говорящих и пишущих на одном с тобой языке. Там, где проползла улитка, остается ее слюдянистый след… Другое дело – прокладывать путь по девственной земле, где не ступала нога ни единого представителя твоего племени, а то и никакого племени вообще. Можно просто беспечно шагать и, подобно землепашцу, думать только о дожде; или о цветах, как ботаник и поэт; или о женщинах – чем дальше, тем всё более диких (словно ты охотишься на редкого зверя). А можно идти, держа в руке компас с эклиметром, то и дело фиксируя угол наклона и высоту; или дальномер, который легко и быстро определяет расстояние до объекта; или гипсометр – прибор самый неприхотливый, самый простой измеритель высот, поскольку состоит он из нагревателя воды и ртутного термометра.

И тогда всё меняется. Видимое распадается на две категории, столь же противоречивые, как кантовская дюжина… пространство разделяется надвое: на пройденное и на предстоящее.

Но это не движение по направлению от покоренного пространства в сторону ирреального; кажется, будто обе эти категории присутствуют одновременно и проявляются в зависимости от того, желаешь ты смотреть назад, где всё устоялось и хорошо знакомо, или же вперед, ежемоментно замеряя степень своей приверженности к реальному или к воображаемому.

Пройденное становится не просто знакомым – оно уже измерено. Каждый следующий шаг прибавляется к первому. Каждый преобразованный в цифры шаг – неважно, тяжело он дался или легко – теперь лишь засечка на циферблате шагомера. Внутри свернувшейся красным змеем шкалы простираются меж гор долины, вздымаются, точно женские груди, холмы, пролегают водоразделы, созданные суровыми и неумолимыми законами природы, текут в уже известном направлении ручьи. Всё увиденное и пройденное, всё осязаемое постепенно уплотняется, упорядочивается, систематизируется. Его еще нет ни на каких картах. Карту создаешь ты сам, своими шагами, с карандашом в руке: бескрайнее белое пространство постепенно покрывается узорами серых линий, неведомое проступает, обретает очертания, невиданное становится уже виденным и описанным. Это приносит небывалое ощущение покоя, щедро питаемое процессом познания: путь топографа превращается в непрерывное, победоносное шествие, интеллектуальный захват, упорядоченное знание, отображение целого края, только что открытого и покоренного с помощью нескольких линий и условных обозначений на карте.

Но завоевание ли это или всего лишь знакомство, не наполненное никаким смыслом? Победа или поражение? Кишащее неведомыми монстрами белое поле на карте отступает всё дальше. Потусторонний мир – это не более чем клочок бумаги. И, наоборот, мир посюсторонний по мере его освоения проступает, утрамбовывается, обретает форму, растет число заключенных в нем вариантов возможного, возникают новые развилки, новые ответвления. Идя намеченным путем, нужно всегда быть готовым к тому, что придется отступать, что дорога внезапно нырнет в зажатую между гор долину и ускользнет от тебя, затеряется где-то в недоступных ущельях. Что же выбрать: плавный спуск или крутую тропу? Решиться непросто, ведь дальше – погружение в «молоко», в туманное пространство нижнего мира. Свидетельства об этих местах от людей, живущих в верховьях, путаны и противоречивы. «Вот эта дорога лучше, – говорят они. – Там, внизу, хороший постоялый двор». Но я выберу другую, я выберу путь к невозможному, императорский путь, пройду дорогами прошлого. И я заранее знаю, что мой выбор верный, невзирая на доводы тех, кто его не одобряет.

Мне говорят, что там… (показывая при этом в сторону трех острых вершин и имея в виду то, что за ними) нет ничего. Допустим. Отсюда ничего и не видно. Внизу расположено большое торговое селение – «деревня Белых соляных колодцев», ничего другого, согласно местным хроникам, там не имеется. Хотя стоп! В списках вроде бы значится еще одно селение, но оно упомянуто как разрушенное – словно призрак, в существовании которого полной уверенности нет: